Он рассмеялся тихо.

— Это маска. Но рядом с вами она дает трещины, — он замолчал, будто подбирая слова. — С вами я забываю, кем должен быть.

Она вскинула взгляд.

— Значит, это вам должно быть страшно.

— Забвение — это милость, — произнёс он медленно. — Иногда единственная, что нам дарована.

Он коснулся её щеки — едва, кончиками пальцев. В этом прикосновении не было властности. Только осторожность.

— Я счастлив, что могу быть с вами тем, кто я есть.

Эти слова ударили сильнее любых клятв.

— А кто я есть, вы знаете? – спросила она осторожно.

— Нет. И это кружит мне голову.

Екатерина ощутила, как мир сузился до запаха его кожи, до шёпота листьев, до собственного бешеного пульса.

***

В своей комнате Екатерина закрыла дверь на задвижку и зажгла лампу. Пламя дрогнуло.

Писать — значит удержать чувство, не дать ему расплескаться. Она часто писала Софье, подруге детства. И часто — не отправляла письма. Складывала их в шкатулку. Слова были единственным местом, где она могла быть честной.

Перо коснулось бумаги.

«Софья, если бы ты видела его сегодня…»

Чернила ложились легко.

«Он смотрел на меня так, будто в мире больше нет никого. И я ненавижу себя за то, что верю этому взгляду».

Она остановилась. Сердце билось быстро.

«Он пугает меня. В нём есть что-то, что заставляет меня насторожиться. И всё же, когда он рядом, я забываю собственные страхи. Он сказал, что забвение — это милость. Но с ним я будто забываю, кто я такая. Если это милость, пусть Господь возьмёт её обратно».

Рука дрогнула. Комната вдруг показалась тесной. Воздух — густым. Пламя лампы зашипело и вытянулось тонкой струёй.

Екатерина вдохнула. Запах, сначала едва заметный. Не жасмин, не воск. Дым.

Она резко подняла голову. В комнате было пусто. Тяжёлые портьеры неподвижны. Окно закрыто.

«Показалось», — сказала она себе.

Сердце колотилось сильнее. Перо снова коснулось бумаги.

«Он всегда приходит прежде, чем случится непоправимое…»

Пламя лампы затрепетало. Запах усилился. Её виски сдавило. Мир будто чуть качнулся. Стены отдалились и одновременно придвинулись.

И тогда мысль — чужая, ледяная — прошла сквозь неё.

«Это не сон. Это вечность. Главное — не дать ему приблизиться. Он принесет беду».

Рука начала писать быстрее, чем она успевала осознавать. Сердце сорвалось в горло.

«Я снова чувствую дым».

Чернила расползались, как кровь.

Екатерина пыталась остановить руку — но пальцы будто жили собственной волей. Буквы ложились неровно, рвано.

В ушах зашумело.

— Нет… — прошептала она.

Запах дыма стал явным. Настоящим. Она вскочила, опрокинув стул.

Пламя лампы взметнулось выше.

Ей показалось — всего на миг — что за её спиной кто-то стоит. Тихо. Неподвижно.

Она резко обернулась. Никого. Только её отражение в зеркале — бледное, с расширенными зрачками. Перо выпало из пальцев. Екатерина уставилась на лист.

Последние строки смотрели на неё чужим почерком — её же рукой, но с иной силой нажима.

«Мне нужно записывать все, что я вижу и слышу. Я знаю, что это спасет мне жизнь».

— Я не писала этого… — прошептала она.

Но чернила были свежими.

Дым исчез так же внезапно, как появился.

Комната снова стала обычной. Только сердце всё ещё билось так, будто за дверью уже разгоралось пламя.

— Василиса? — сонно пробормотала Анна.

Соседка стояла на ее пороге в домашней серой футболке, пижамных штанах и пушистых розовых тапочках. В одной руке она держала бутылку белого вина, в другой – пакет с виноградом и пачку сыра «Тильзитер».

— Спала что ли? — удивленно спросила она и приподняла бутылку. — Я к тебе с соседским визитом.

Анна потерла глаза и сделала шаг в сторону, пропуская соседку в квартиру.

— Ты бы хоть позвонила.

— Позвонила, написала, — ворчала Василиса, по-хозяйски шагая по коридору. — Где те времена, когда соседи приходили друг к другу без звонка.

— До изобретения телефона. Тогда телеграммы присылали.

Они прошли на кухню. Анна спешно убрала со стола грязную кружку и обертки от конфет.

— Ну тебе виднее, ты же историк, — Василиса поставила гостинцы на стол и вальяжно села на диван возле окна. — Не сердись, просто хреново на душе. Вот захотелось развеяться.

Анна удивленно посмотрела на нее и вскрыла пачку сыра.

— У тебя? Не думала, что у тебя… — Анна замялась.

— Что? Есть душа? — усмехнулась Василиса.

— Есть проблемы.

Василиса звонко расхохоталась. Анна улыбнулась в ответ, поняв, какую сказала глупость. Конечно же, у всех есть проблемы. Просто, когда твоя собственная жизнь кажется хрупкой и временной, легко забыть, что у других тоже бывают беды.

— Хорошо, что сегодня ты с вином, а не с этой твоей настойкой, — сказала Анна, выкладывая закуски на менажницу.

— Да я уж поняла, что черноплодка тебе не по вкусу.

Василиса не искала свободные уши. Компания ей нужна была, чтобы не встречаться со смертельным одиночеством, которое, подобно монстру из-под кровати, показывало свои когтистые лапы и хватало за босые ноги, когда детей забирала бабушка, а на нервной работе наступал временный штиль. Анна догадывалась, что за видимым жизнелюбием скрывалась чудовищная боль, но Василиса никогда не говорила о ней. Лишь изредка появлялась на пороге ее квартиры, или ловила в дверях подъезда, чтобы поговорить о чем-то отвлеченном, будничном, не требующем излишней откровенности.

Но спустя три часа кухонной болтовни, двух бутылок вина (за второй им пришлось бежать в магазин в последние минуты разрешенного законом времени) и трех стопок коньяка из полупустой бутылки, которую Василиса заставила принести из дома своего, как она сама назвала, «кавалера», который все это время сидел с ее детьми («Ну вы долго тут еще? Они спать не ложатся» — «Не гунди, Серень, дай девочкам напитаться женской энергией. Все, иди, буду поздно») — обе женщины обсудили все хронические язвы в мироустройстве, нелегкой женской доле и судьбах друг друга. Под действием хмеля у Анны, все это время носившей в себе нестерпимый страх, голодную страсть и большую тайну, развязался язык, хоть и ключевых подробностей она так и не раскрыла. Только в общих чертах рассказала о мужчине, который так притягивает и пугает одновременно.

— С мужиками я убедилась в одном, — сказала Василиса, выдыхая дым в приоткрытую форточку. — Если кажется – тебе не кажется.

— Я уже сама не знаю, что думать, — Анна крутила рюмку с коньяком на столе. — Я хочу ему верить. Но все говорят…

— Кто все?

— Ну… эта… Екатерина.

— Бывшая какая-то?

— Ну… да, вроде того.

— Так ещё бы, — фыркнула Василиса. — На то она и бывшая. Обижена на него, вот и паскудничает.

Последнее слово она выговорила с трудом.

— Если обижена, значит есть за что, — ответила Анна, и язык ее тоже слушался слабо.

— Может она вообще с приветом, — пожала плечами Василиса. — Ты её знаешь?

Анна опрокинула голову, влив в себя еще одну порцию коньяка и тут же приглушила горечь куском приправленного паприкой сала.

— Ну так, шапочно, – ответила она, морщась. — По ней… в принципе понятно, что с головой не всё спокойно.

— Вот и я о том.

Анна посмотрела задумчиво куда-то сквозь Василису.

— А Юра? Он тоже говорит, что Андрей что-то скрывает.

— Нашла кого слушать! Бывшего мужа! — фыркнула Василиса и спрыгнула с подоконника. – Он тебя ревнует и всегда будет ревновать. Даже если у него там три Даши уже.

— Не в этом дело, — Анна покачала головой. – Юра не такой.

— Они все не такие. Пока ты с ними не разойдёшься.

Василиса хрустнула грибом.

— Ты мне лучше скажи, — она села напротив и посмотрела на Анну пристально, — сама-то что чувствуешь?

Анна молчала. В кухне было тепло, пахло чесноком и табаком. Снаружи кто-то хлопнул дверью подъезда.