Капитан Воронов первым пересек невидимую черту нового сектора и резко остановился, вскинув плазмомет. Я едва не врезался в него.

— Что там, капитан? — хрипло спросил я, пытаясь рассмотреть хоть что-то сквозь оптику карабина.

Зал разительно отличался от всего, что мы видели ранее. Здесь не было неевклидовой геометрии, запутанных коридоров или гудящих механизмов. Это было абсолютно круглое, пустое помещение, залитое мягким, молочно-белым туманом, который стелился по полу и скрывал потолок.

Внезапно тяжелая створка за нашей спиной бесшумно сомкнулась. Мы оказались отрезаны.

— Мне это не нравится, — процедил Воронов. — Ни укрытий, ни выходов. Идеальная ловушка. Держись рядом, Чехов.

Мы сделали шаг вперед, в туман. И в это мгновение мир вокруг меня моргнул.

Это не было похоже на потерю сознания. Просто реальность внезапно сменила декорации, как слайд в проекторе. Белый туман исчез. Пропал гул древних машин. Исчез запах озона и статического электричества.

Я зажмурился, а когда открыл глаза, карабина в моих руках больше не было. Как не было и потертого скафандра. Я стоял в парадном мундире курсанта Имперской Космической Академии России (ИКАР).

Вокруг меня возвышались мраморные колонны Главного Зала заседаний. Сквозь высокие витражные окна лился ослепительный солнечный свет Земли. Пахло воском, дорогим парфюмом и тем специфическим запахом абсолютной чистоты, который всегда стоял в штаб-квартире командования.

— Курсант Максим Чехов. Вы признаны виновным.

Громовой голос заставил меня вздрогнуть. Я поднял голову. На возвышении, за массивным дубовым столом трибунала, сидел адмирал флота. Его лицо было суровым, высеченным из камня. Позади него стояли мои преподаватели, инструкторы, и… мои родители. Все они смотрели на меня с нескрываемым презрением.

— Что происходит? — мой голос дрогнул. Я попытался пошевелиться, но ноги словно приросли к начищенному паркету.

— Ваша некомпетентность, трусость и неспособность принимать решения в критической ситуации привели к гибели экипажа, — чеканил адмирал, глядя на меня ледяными глазами. — Вы возомнили себя тактиком, но вы — ничтожество. Из-за вашей ошибки корабль «Аскольд» уничтожен. Воронов мертв. Экипаж мертв. Вы предали Империю.

Ужас, холодный и липкий, сжал мое сердце. Я вспомнил Эл-Тариса, вспомнил ксаарианцев. Неужели это был сон? Неужели я лежу в госпитале, а трибунал — это реальность? Мой главный кошмар, страх, который грыз меня все годы учебы — оказаться недостойным, подвести команду, стать причиной чьей-то смерти — сейчас воплощался в жизнь.

К адмиралу подошел офицер службы безопасности. Он спустился ко мне, его лицо было скрыто забралом шлема. Офицер грубо схватил меня за плечо и сорвал с моего мундира курсантские шевроны. Звук рвущейся ткани показался мне оглушительным.

— Вы лишаетесь звания, чести и будущего, Чехов. Вы — позор флота, — сказал адмирал.

Родители на трибуне отвернулись. Мои руки затряслись. Чувство вины и отчаяния навалилось такой тяжестью, что мне захотелось упасть на колени и зарыдать. Я сломался. Я действительно ничтожество…

«Стоп».

Мысль мелькнула где-то на задворках сознания. Резкая, чужеродная для этой картины. Я глубоко вдохнул. Пахло воском. Но… где запах пота? Где боль в натертых магнитных ботинках ногах? Где тяжесть карабина, который я таскал последние несколько часов?

Я посмотрел на офицера безопасности, который только что сорвал мои шевроны. У него на фуражке сияла имперская кокарда. Но на кокарде не было царапины, которую всегда оставляют штамповочные автоматы на фабриках Марса. Она была идеальной.

— Идеальной… — прошептал я.

Я вспомнил охранных дронов, реагирующих на стресс. Это тест. Очередной тест. ИИ станции не просто сканирует физиологию, он лезет в мозги. Он ищет уязвимости. Он бьет по самым глубоким, базовым страхам.

Мой страх — провал. Унижение. Позор.

Я выпрямился. Страх никуда не ушел, он все еще пульсировал в висках, но я вспомнил уроки тактики. «В любой непонятной ситуации — анализируй переменные. Найди слабое звено противника».

Слабым звеном этой иллюзии была ее безупречность.

— Пошел к черту, — твердо сказал я, глядя прямо в глаза адмиралу. — Мой капитан жив. А я — лейтенант. И я не сдамся без боя какому-то древнему калькулятору.

Я закрыл глаза и силой воли, используя всю выдержку, которой меня учили, заставил себя вспомнить запах древней пыли, холод металла и тяжесть своего оружия. Я цеплялся за эти ощущения, как за спасательный круг.

Раздался звук бьющегося стекла.

Для капитана Воронова туман не рассеялся сразу. Он сгустился, потемнел и превратился в едкий, черный дым от горящих цистерн.

В нос ударил до тошноты знакомый запах. Запах сгоревшего пластика, крови и паленого мяса.

Воронов лежал на спине в грязи. Небо над ним было затянуто багровыми тучами, сквозь которые пробивались росчерки орбитальной бомбардировки. Окопы на Альтаире-4. Сектор Три-Би. Тот самый день.

Капитан попытался встать, и мир взорвался ослепительной, парализующей агонией.

Он посмотрел вниз. Его правая нога, чуть ниже колена, была раздроблена и зажата под массивной стальной балкой рухнувшего бункера. Из рваной раны хлестала кровь, смешиваясь с грязью. Рядом лежало разорванное пополам тело санитара, который пытался его вытащить.

— Нет… — прохрипел Воронов. — Только не снова.

Боль была абсолютно реальной. Она сжигала нервные окончания, лишала рассудка. Это был его личный ад, его главный страх — снова оказаться беспомощным куском мяса, прикованным к земле, ждущим, когда вражеская артиллерия или потеря крови поставят точку в его жизни.

Сквозь грохот взрывов он услышал шаги. К нему медленно, неспешно приближался силуэт. Враг. Добьет.

Воронов потянулся к кобуре, но она была пуста. Пальцы скребли по мокрой глине. Бессилие. Унизительное, всепоглощающее бессилие.

Силуэт подошел ближе и поднял оружие.

И в этот момент внутри капитана «Аскольда» что-то щелкнуло.

Это была не логика, не дедукция, которую использовал Макс. Это была чистая, незамутненная ярость старого космического волка.

Он посмотрел на свою раздробленную ногу. Кровь, торчащие кости. Все выглядело пугающе достоверно. Но Воронов помнил, как болит его кибернетический протез перед дождем. Он помнил жужжание сервомоторов, которое стало частью его самого. И сейчас этого жужжания не было.

— Ты… — капитан сплюнул кровь, глядя на безликий силуэт с оружием. — Ты опоздал на пятнадцать лет, ублюдок. Эту ногу у меня уже отняли. И я научился ходить без нее.

Он не стал анализировать иллюзию. Он просто бросил ей вызов.

Стиснув зубы так, что они заскрежетали, Воронов оперся руками о грязь. Игнорируя фантомную, разрывающую мозг боль в несуществующей плоти, он начал подниматься. Иллюзия кричала ему, что это невозможно, что кости сломаны, что он умрет от болевого шока.

Но упрямство капитана было сильнее древних алгоритмов. Он встал в полный рост. Прямо на раздробленную ногу.

Логика симуляции не выдержала такого грубого нарушения собственных правил. Пространство Альтаира-4 задрожало, пошло пиксельной рябью и с оглушительным треском разорвалось.

Я открыл глаза.

Снова белая, круглая комната. Туман стремительно рассеивался, втягиваясь в микроскопические поры на полу.

В трех шагах от меня стоял Воронов. Он тяжело, с присвистом дышал, на его лбу блестели крупные капли пота. Руки капитана слегка дрожали, а плазмомет был намертво сжат в побелевших пальцах.

Мы посмотрели друг на друга. В глазах капитана я увидел отражение того же кошмара, через который только что прошел сам. Нам не нужно было слов, чтобы понять — ИИ станции попытался взломать нас изнутри.

— Ты в порядке, лейтенант? — глухо спросил Воронов, вытирая лоб рукавом куртки.

— Так точно, капитан. Мой диплом остался при мне, — я криво усмехнулся, хотя внутри все еще тряслось от пережитого стресса. — А вы?