Записывать он не запрещал.

Портовая контора давно опустела. Дежурный трижды прочёл предписание Мансурова, запер шкаф с секретными схемами, зато выдал хозяйственные журналы. Теперь он храпит за стеной, изредка задевая сапогом пустое ведро. В печи оседают последние угли, на окне изнутри нарастает лёд. Я сижу за столом Волина, перебирая ведомости, которые утром должен проверить вместе с ним. Цепь, сигнальные посты, склады, дежурные катера. На каждом листе всё исправно до следующей строки, где исправность обещают восстановить.

Над столом висит карта Талиенванского залива. Две синие линии перерезают его поперёк, оставляя узкий проход между островами. За двое суток «Енисей» уложил там триста двадцать мин. В бумагах его называют минным транспортом, хотя ничего мирного он не перевозит. Чёрные шары катятся по рельсам к кормовым портам, падают за борт через отмеренные промежутки, после чего море снова выглядит пустым.

В погребах осталось восемьдесят две мины. С рассветом Степанов выведет из Дальнего иностранные пароходы, запутает наблюдателей несколькими лишними поворотами, затем закроет оставшийся проход в северной линии и усилит южную. Вчера при постановке одна мина уже всплыла. В суточном рапорте этому отвели строку, не длиннее остальных. Сегодня транспорт опустеет, поднимется над водой, подставит свежему ветру высокий борт.

Тогда одна мина всплывёт.

В прошлой жизни Степанов приказал расстрелять её с кормы. Власьев предложил дождаться ослабления ветра, Хрущов дважды предупредил о сносе, но тяжёлый корпус уже полз к первой линии собственного заграждения. Взрыв разорвал борт под мостиком. Через четверть часа над водой остались шлюпки, люди и перевёрнутый корпус второго парового катера, чья машина лежала в портовой мастерской.

Я не помню положения той мины с точностью до сажени, да теперь оно ничего не значит. Ветер может повернуть, зажим на катушке не обязан сломаться второй раз. Останавливать постановку по рассказу сухопутного подпоручика никто не станет. Мне и не нужно её останавливать. Нужно поставить рядом три обыкновенных факта, которые по отдельности никого не пугают, а вместе заставят морского офицера хотя бы поднять голову от журнала.

Первый факт лежит в копии вчерашнего рапорта «Енисея». При постановке всплыла одна мина, работу продолжили. Способ уничтожения и положение транспорта дежурный в выписку не перенёс.

Второй находится в ремонтной ведомости. Машину парового катера № 2 с «Енисея» сдали в мастерские за три дня до войны. Её разобрали, новый золотник обещали выточить к пятому февраля. Под сроком расписался машинный кондуктор Фёдор Климов, принявший механизм на берегу. Корпус катера остался на корабле, как и положено имуществу, которое ничего не может сделать без снятой машины.

Третий приходит из Дальнего в половине первого. Сигнальная вышка сообщает о северо-восточном ветре, который к рассвету усилится до пяти баллов. Телеграмма предназначена портовым постам, поэтому её подшили между сведениями о льде и временем прилива.

Одна всплывшая мина, один исправный паровой катер, пятибалльный ветер. Я переписываю три строки на один лист, прижимаю его ремонтной ведомостью и иду в мастерские.

Во внутреннем бассейне ночь не наступает даже после отбоя. Под навесом гремит молот, из раскрытых ворот машинной мастерской выползает рыжий свет. На снегу лежат стальные листы, бухты троса, два снятых гребных винта. Между ними приходится идти боком, чтобы не оставить на шинели полосы мазута.

Климова нахожу у токарного станка. Ему далеко за сорок, усы поседели от металлической пыли сильнее, чем от возраста. Он держит в ладони недоточенный золотник и слушает меня, не выпуская детали. Предписание Мансурова читает дважды. В нём разрешено проверять готовность портовых средств и записывать объяснения, но ни слова не сказано о том, обязан ли машинный кондуктор давать их посреди ночи сухопутному подпоручику.

— Катер к выходу готов? — спрашиваю я.

— Если вам нужен корпус, готов. Он на «Енисее». Если нужен пар, приходите пятого числа.

Я кладу перед ним ремонтную ведомость.

Климов находит свою подпись и поворачивает лист ко мне.

— Здесь всё написано.

— Написано, когда будет готова машина. Не написано, с чем корабль выходит сегодня.

— С чем выйдет, знает Степанов.

— После аварии знать будут уже следователи. Они начнут с ваших журналов. Война идёт третий день, Фёдор Кузьмич. С этого часа каждая неисправность ждёт случая стать чьей-нибудь виной.

Он кладёт золотник на верстак. Металл ещё тёплый, вокруг него быстро темнеет масляное пятно.

— Командир знает о ремонте.

— Не сомневаюсь. Я спрашиваю не о командире. Если единственный катер нельзя будет спустить, следствие придёт сюда и спросит, кто видел разобранную машину. Вы покажете эту строку. Потом вас спросят, почему рядом нет второй.

Климов проводит ногтем по краю листа. В глубине мастерской снова ударяет молот, рабочий у станка оглядывается на нас, но тут же отворачивается.

— Вы заранее назначили следствие?

— Нет. Я заранее нашёл первого человека, которому зададут вопрос.

Климов берёт золотник и снова поворачивается к станку. Я вытаскиваю из папки чистый лист, сажусь на край верстака и пишу время. Под ним вывожу заголовок об отказе машинного кондуктора Фёдора Климова подтвердить состояние принятого в ремонт механизма.

Резец ещё не коснулся металла.

— Что вы делаете?

— Записываю ваш отказ. Ни слова о море. Вы видели предписание, сверили свою подпись, подтвердить состояние машины не пожелали. Поставьте внизу фамилию, утром Мансуров решит, имел ли я право спрашивать.

— Я вам ничего подтверждать не обязан.

— Тогда расписаться под отказом будет нетрудно.

Климов откладывает золотник медленнее, чем в первый раз. Я кладу рядом вчерашний рапорт «Енисея» и ночную телеграмму о ветре.

— Это к машине не относится.

— Поэтому я не прошу вас судить о минах. Напишите только то, за что отвечаете. Машина разобрана, на корабль не возвращалась, проба до пятого февраля невозможна. Сегодня «Енисей» располагает одним исправным паровым катером. Всё остальное прочтёт морской офицер.

— А если я не напишу?

— Отнесу отказ вместе с этими тремя бумагами. Если к вечеру «Енисей» вернётся, вы потратите утро на объяснение. Если не вернётся, объяснять придётся дольше.

В глубине мастерской снова ударяет молот. Рабочий у соседнего станка смотрит на нас, пока Климов не поворачивает голову. Тогда тот склоняется над резцом так низко, словно собирается спрятаться в стружке.

— Дайте лист.

Я рву начатый отказ пополам, но обрывки не отдаю. Климов смахивает с табурета стружку и садится. Первую строку выводит медленно, дальше перо идёт быстрее. Он не упоминает ни меня, ни мины, ни возможную катастрофу. Начальнику портовых мастерских сообщает, что машина парового катера № 2 разобрана, золотник находится в обработке, сборка и ходовая проба до пятого февраля невозможны. До возвращения механизма «Енисей» располагает одним исправным паровым катером. Последнюю фразу Климов сначала пишет, потом зачёркивает и выводит заново. В свежую погоду немедленный спуск единственного катера с борта гарантировать нельзя.

— Слова не меняли? — спрашивает он, перечитав.

— Нет.

— Тогда распишитесь свидетелем, что получили это в два часа пятьдесят восемь минут. И обрывки оставьте здесь.

Я ставлю подпись и кладу половинки отказа на верстак. Климов посыпает лист песком, стряхивает его на пол и делает вторую копию через промасленную бумагу. Одну прячет в железный шкаф, другую отдаёт мне.

В портовой конторе дежурный уже не спит. Он слышал, как я уходил, и теперь смотрит на донесение с тихой ненавистью человека, которому предлагают начать утро на два часа раньше. Я прошу внести лист в книгу входящих.

— До открытия присутствия нельзя.

— Можно записать временем приёма.

— Кто вам это сказал?

— Машинный кондуктор Климов. Если нельзя, поставьте отказ рядом с его подписью.