Рафаил прочищает горло.

Я опять это сделал — позволил воспоминаниям увести меня, потерял сосредоточенность.

— Каков план? Что от меня требуется?

Он указывает подбородком на экран.

— Видишь эту школу? Она выбрана не случайно. Ты знаешь, что земля за ней принадлежит одной из наших подставных компаний. Что еще можешь об этом сказать?

Я киваю. Знаю, что участок за школой принадлежит одной из наших подставных компаний. Место чистое. Годами там никто ничего не трогал.

Но теперь?

Там началось движение.

— Они используют его как базу.

Желудок проваливается, руки сжимаются в кулаки.

Прямо рядом с гребаной школой.

— Мы должны обезопасить детей.

— Да. Здесь нужно действовать осторожно… Пока никто ничего не сказал. Все продолжают ходить на занятия, словно ничего не происходит. Местная полиция ни хрена не знает.

Его голос ровный.

— Гребаные ирландские отбросы прикрываются невинными людьми, как щитом.

Им насрать, что за преступление, совершенное так близко к территории школы, наказание будет куда суровее.

Я разминаю пальцы. Костяшки хрустят от напряжения.

— Мы их устраним.

Рафаил один раз кивает.

— Тихо. Без жертв. Без грязи. Ты возглавишь операцию.

Разумеется, блядь, возглавлю.

Такова цена возвращения к жизни — приходится выбираться из гребаной бутылки, в которой я тонул, и на время откладывать горе.

Что он там сказал?

Преврати его в оружие.

Я расправляю плечи, уже просчитывая направление подхода. Сколько потребуется людей. Какое время выбрать. Какие инструменты понадобятся.

— Я разберусь.

Он изучает меня чуть дольше, чем следовало бы.

— Уверен, что могу тебе доверять?

На кону слишком многое.

Я встречаю его взгляд.

— Я больше не буду лажать, Рафаил.

Он снова кивает — на этот раз медленнее.

Он мне верит.

Или хотя бы хочет верить.

— Ты не облажался, брат. Ты скорбишь. Это разные вещи. Ты ни разу не сделал ничего такого, чего я не позволил бы. Но ты стоишь на грани решений, о которых впоследствии можешь пожалеть. А я не хочу этого ни для тебя, ни для себя.

Знаю.

В горле жжет.

— Файл пришлют тебе в кабинет. Возьмешь группу зачистки. Матвей добудет записи наблюдения. Зоя, как обычно, займется разведкой изнутри. Срок — до четверга.

— До четверга?

Он усмехается, но выглядит эта усмешка печально.

— В пятницу утром в школе Луки проводят ознакомительный завтрак для родителей. Подумал, ты захочешь пойти. Ему покажут школу, он познакомится с новыми учителями и всякое такое. И…

Вот же ублюдок.

Я ошеломленно моргаю.

— Ты подстроил всю операцию под этот завтрак?

Его усмешка становится шире.

— Я не говорил, что у меня нет сердца. Я просто злой.

Я уже отворачиваюсь, и мысли стремительно набирают ход.

Я справлюсь.

У меня есть цель.

Есть ярость — обузданная и направленная.

Выхожу из оперативной комнаты и направляюсь к своему кабинету, думая о Рут и Луке. Рафаил уже говорит по телефону, собирая совещание, поэтому я трачу несколько секунд, чтобы быстро написать ей.

Вадька: Не позволяй ему съесть все взбитые сливки, а то у него заболит животик.

Рут: Ты сейчас сказал… животик?

Через несколько секунд экран озаряется фотографией. Лука сидит за кухонным столом, волосы после сна торчат во все стороны, щеки надуты, а нос, подбородок и сами щеки измазаны взбитыми сливками. Он улыбается так, словно прошлой ночью не плакал, пока не уснул.

Уголок моего рта невольно приподнимается.

Вадька: Сок ведь еще не давала?

Рут: По-твоему, я первый день с детьми?

Гребаная нахалка.

Рут: Он сказал пожалуйста. Я подкупила его дополнительной порцией взбитых сливок и ни о чем не жалею.

Я тихо смеюсь. Большой палец задерживается над экраном дольше, чем следовало бы.

Что я делаю?

Печатаю сообщение, прежде чем успеваю передумать.

Вадька: Ему повезло, что ты рядом. Я серьезно.

На экране появляются три точки.

Исчезают.

Появляются снова.

Словно мое сообщение выбило ее из равновесия. Обычно ответ у нее готов мгновенно.

Поэтому я отправляю еще одно.

Вадька: У меня куча дел. Вернусь поздно.

Рут: О нет. Пропустишь захватывающие утренние споры о мультиках и экзистенциальный ужас за чашкой кофе?

Я стону.

Вадька: Ты опять включила ему этот дурацкий мультик про синюю собаку?

Рут: Даже не начинай. Эта дурацкая гребаная синяя собака сейчас удерживает нашу семью от распада, Вадька.

Я слишком долго смотрю на одно слово.

Семья.

Оно не должно подходить.

Но подходит — слишком, блядь, хорошо.

Возможно, это хуже всего, потому что, стоит закрыть глаза, я по-прежнему вижу ее на своей кухне: босую, с волосами, закрученными на макушке подобно грозовой туче. Она наклоняется к Луке с легкой полуулыбкой, словно мир вокруг нас не рушится, а ее сердце не разбито на такие же осколки, как мое.

Она стоит там же, где стояла Мария.

Где покачивала бедрами и что-то напевала, пока готовила кофе.

Рут поет мимо нот.

У Марии был голос ангела.

Это… иначе.

И я скучаю по ней.

Так сильно, блядь, скучаю.

Лука напоминает мне Марию.

И Рут тоже…

Только совсем не так, как я ожидал.

ГЛАВА 5

РУТ

Я не сразу понимаю, что все еще смотрю на телефон, — только когда Лука тянет меня за руку. Я растерянно моргаю и пытаюсь понять, что сейчас произошло.

Вадька связывает меня с сестрой так, как никто другой.

Во всяком случае, по-настоящему.

Мама помнит Марию из нашего детства — девочку с косичками и разбитыми коленками, которая босиком танцевала во дворе. А меня почти не помнит. Теперь уже нет. Поэтому после каждого визита к ней внутри остается еще больше пустоты. Я чувствую себя еще более израненной. Беззащитной.

Все становится только больнее.

Кроме Зои, среди моих друзей — лишь несколько местных, которые до сих пор здесь живут, и пара постоянных посетителей бара, все еще способных смотреть мне в глаза. Но даже они теперь разговаривают со мной так, словно я ходячая бомба замедленного действия — медленно отсчитывающая секунды и опасная.

В этом нет ничего нового. Люди и раньше так себя вели.

Но не они.

Не те, кто прежде считал меня сделанной из железа.

Теперь я чувствую себя хрупкой, будто меня выдули из тонкого стекла.

И ненавижу это.

Господи, как же я это ненавижу.

Но Вадька говорит о Марии так, словно она все еще здесь. И какая-то часть меня — та, о которой я никогда не говорю вслух, — верит, что, возможно, так и есть.

Через месяц после ее смерти в бар пришла Анисса, жена Матвея. Она почти ничего не сказала. Просто заказала напиток и вложила мне в ладонь красивый фиолетовый кристалл.

— Это аметист, — мягко произнесла она, словно даже слова могли оставить синяк. — Он помогает исцелению. Некоторые верят, что благодаря ему мы сохраняем связь с любимыми людьми.

Я поблагодарила ее настолько вежливо, насколько смогла, и пододвинула напиток через стойку.

Матвей называет ее своей маленькой ведьмой. Она всегда увлекалась такими вещами — картами таро, кристаллами, эфирными маслами и всем остальным. Раньше я не обращала на это особого внимания. Просто улыбалась и кивала.

Я бросила камень в дальний угол ящика с мелочью, потому что не хотела на него смотреть. Но, оставив его там, добилась прямо противоположного. Теперь приходится видеть его каждый раз, когда открываю ящик, чтобы дать посетителю сдачу.

Впрочем, сейчас такое случается нечасто. Наличными почти никто не расплачивается.

Но все же.

Пара раз за вечер — возможно, уже слишком много.

Надо его переложить.

А кристаллы вообще нужно как-нибудь очищать?

— Можно мне еще взбитых сливок, мама?

Сердце подскакивает к горлу. Глаза застилают внезапные жгучие слезы.