Он подходит и молча снимает кожаную куртку с сиденья мотоцикла.

— Ты ее наденешь, и это не предложение. Ездить на мотоцикле без кожаной защиты небезопасно.

— А ты?

Он одаривает меня уничтожающим взглядом и закатывает глаза, а затем держит куртку, раскрывая рукава, чтобы я могла ее надеть.

Я краснею, отворачиваюсь и просовываю руки в рукава.

Я оказалась права.

Кожа мягкая, словно масло, еще теплая и пахнет им.

И мне это безумно нравится.

— Но у меня нет…

Не успеваю договорить, как он нахлобучивает мне на голову шлем. Затем помогает отрегулировать ремешок.

— Полагаю, вместе с тряпками ты возишь запасной шлем?

— Да, — рокочет он. — Но этот подбирали для твоей сестры.

Господи.

На мне шлем, который должна была носить моя сестра… сидя позади своего мужа на его мотоцикле.

Но потом он тихо добавляет: — Она ни разу его не надела. Я просто всегда возил шлем с собой на случай, если она передумает и все-таки решится попробовать.

И мое сердце…

О господи, мое сердце.

Со мной все очень плохо.

Кажется, мне нужен психотерапевт или что-нибудь в этом роде.

— Я не умею ездить пассажиром на мотоцикле, — признаюсь я, и мне хочется по-детски надуть губы.

Мне неприятно признаваться, что я чего-то не умею. Я высоко ценю собственную независимость и самостоятельность.

Но он не поддразнивает меня.

Не смеется.

Просто смотрит тихим, уверенным взглядом и говорит: — Почти ничего уметь не нужно. Просто садись и крепко держись.

Он устраивается на мотоцикле, слегка поворачивается и подзывает меня жестом.

— Поставь левую ногу на подножку. Перебрось правую через сиденье. Теперь садись ближе… Да, вот так. А теперь обхвати меня за талию.

Я выполняю его указания.

Чувствую, какой он сильный, крупный и мускулистый.

Близость мгновенно становится интимной — настолько, что я к этому не готова.

— Просто держись, — говорит он. — Обхвати меня за талию и не отпускай. Я умею управлять мотоциклом. Ничего плохого с нами не случится.

Он запускает двигатель, и мы трогаемся.

И все мои безумные, саморазрушительные мысли, пропитанные скорбью…

Исчезают.

Потому что.

Это.

Потрясающе.

Сердце взмывает, разум проясняется, восторг затапливает каждую конечность.

А мы еще даже не разогнались.

Мои руки обнимают единственного человека, на которого я могу положиться. Я сижу позади него, выбившиеся из-под шлема волосы развеваются, ветер хлещет по телу, а машины вокруг превращаются в размытые пятна.

Никогда в жизни я не чувствовала себя такой свободной.

— Это потряса-а-а-а-юще! — кричу я в воздух, но ветер мгновенно проглатывает слова.

Даже не знаю, слышит ли он меня.

Вадька управляет мотоциклом с безупречным мастерством — словно был рожден для этого. Уверенно и грациозно. Кажется, он немного красуется передо мной.

И меня это вполне устраивает.

Я не знаю, как объяснить происходящее, кроме одного слова…

Красиво.

Как дикая лошадь, несущаяся галопом по полю. Как орел, взмывающий в небо. Как водопад, обрушивающийся на острые скалы.

В том, как Вадька ведет мотоцикл, есть нечто величественное, могущественное и опьяняющее.

Ничего подобного я в жизни не видела.

Я сдерживаю слезы.

Не знала, насколько сильно мне это нужно.

Не хочу останавливаться.

Хочу, чтобы он продолжал ехать вечно.

Хочу навсегда остаться здесь — на заднем сиденье его мотоцикла, забыв о боли, страхах и тревогах.

Забыв, что сестра погибла так, как никогда не должна была погибнуть.

Забыв, что я не смогла удержать осколки семьи вместе, как бы ни старалась.

Забыв обо всем, кроме одного — свободы здесь и сейчас.

Я не знаю, куда мы едем и как туда доберемся.

Вижу, как он касается боковой части шлема, и кажется, будто что-то говорит.

А потом его голос раздается прямо у меня в ухе: — Как ты там?

О боже.

В шлемах есть переговорные устройства?

Это так круто.

Я сижу прямо за его спиной и теперь слышу голос так, словно он шепчет мне на ухо.

Разумеется, сквозь вой ветра и рев двигателя мы не могли бы услышать друг друга. Но затем голос Вадьки снова потрескивает у меня в ухе — низкий, хриплый и невероятно близкий.

— Нажми кнопку с левой стороны. Услышишь щелчок. Это означает, что теперь я тебя слышу.

Я шарю пальцами по шлему, слегка дрожа, нахожу маленький выпуклый кружок и нажимаю.

Щелк.

— Хорошо, — говорит он.

Его голос проникает прямо в голову, словно теперь он находится внутри меня.

— Возле подбородка есть микрофон. Не кричи. Просто говори. Я услышу все.

От того, как он произносит последние слова — я услышу все, — по позвоночнику пробегает дрожь.

— Даже если я буду тебя материть? — проверяю я.

Поддразнивание вырывается автоматически — броня против внезапной беззащитности, которую я ощущаю, слушая его голос и крепко обнимая его тело.

— Особенно тогда, мелкая нахалка, — рычит он. — А теперь держись. Мы не просто катаемся. Мы мчимся.

Двигатель взрывается ревом, и мы срываемся с места. Дыхание застывает где-то между страхом и безжалостным успокоением от его полного контроля.

— Можно не останавливаться? — спрашиваю я, не в силах скрыть восторг. — Это самая потрясающая, блядь, вещь, которую я делала в жизни. Я вообще не хочу останавливаться. Хочу, чтобы ты ехал и ехал. О боже, не могу поверить, насколько это приятно.

Его смешок скользит по моему позвоночнику.

Я ухмыляюсь.

Нет, я, блядь, улыбаюсь.

И, кажется, впервые после похорон сестры.

Теперь ничто не приносит мне столько радости.

Вообще, блядь, ничто.

— Потрясающе, правда? Жаль, Мария не смогла этого испытать.

Я киваю, потому что согласна.

И говорить о сестре таким образом кажется правильным. Будто она всего лишь ненадолго уехала, а не оставила нас коллективно разваливаться на части при каждом воспоминании о ней.

— Не думаю, что ей бы понравилось, — признаюсь я. — Она не любила американские горки. Даже на велосипеде не любила кататься. И высоты боялась.

— Это правда, — отвечает он.

И тут я понимаю: странным образом то, что мне не приходится смотреть ему в глаза — даже несмотря на руки, обхватывающие его крепкий торс, и голос в моем ухе, — одновременно делает происходящее интимным и помогает разговаривать.

Мне хочется рассказать ему все.

Хочу извиниться за то, что кричала на него и обвиняла в недостаточной заботе о племяннике, хотя он делает все возможное.

Хочу признаться, что Мария оказалась в баре той ночью по моей вине. Если бы я не попросила ее приехать и обсудить мою очередную драму, она осталась бы дома с Лукой.

Хочу сказать, что он был для моей сестры лучшим мужем, каким только мог быть. И хотя она умерла слишком рано, ей досталась жизнь, которой она заслуживала: муж боготворил ее, вокруг находились любящие люди, а самый милый мальчик в мире обожал свою маму.

Хочу рассказать обо всем этом.

Но молчу.

И снова растворяюсь в поездке.

Это так чертовски приятно.

Я вздыхаю одновременно с ним, и мне хочется крепче его обнять.

Хочется сказать, что я его люблю.

Но не так, как женщина любит мужчину, в которого влюблена.

Я люблю его как брата.

Так ли это?

Затем он снова касается чего-то на шлеме и начинает говорить, но на этот раз я не слышу его слов.

Еще до того, как он заканчивает, ощущаю, как изменяется напряжение в его теле: спина слегка выпрямляется даже на ходу.

Что-то произошло.

Что-то изменилось.

Его голос снова звучит у меня в ухе: — Планы изменились, Рут.

ГЛАВА 6

ВАДЬКА

Первым делом Я звоню Зое.

— Как Лука?

— С ним все хорошо, — отвечает она стальным голосом.

Женщины Копыловых не шутят с подобными вещами, а Зоя пережила уже не одну напряженную ситуацию.