Я смотрю ему в глаза, обхватываю ладонью его щетинистую челюсть и шепчу: — Тогда покажи мне. Хватит прятаться за маской. — Я вздыхаю. — Я знаю, какой ты со мной.

И эти слова поджигают его.

Он переворачивает меня на спину так, словно я одновременно хрупкое сокровище, которое нужно баюкать, и нечто, что необходимо поглотить. Его губы находят мое горло, ключицу, изгиб груди — медленно, благоговейно, отчаянно.

— Ты не имеешь права меня бросать, — рычит он, прижимаясь лбом к моему. — Не можешь разжечь огонь и уйти.

Он целует меня в лоб.

— Скажи, чтобы я остановился, — выдыхает он у моей кожи.

Вместо ответа я обхватываю его коленями, стараясь не задеть поврежденную лодыжку.

— Я не скажу тебе останавливаться.

Следующий поцелуй — расплавленный жар, уничтожающий каждую защиту, каждый страх, каждую стену, которую он когда-либо возводил.

Он входит в меня так, словно это что-то значит.

Словно только это и имело значение всю его жизнь.

Его лоб прижат к моему, ладони обрамляют мое лицо, будто заключая клятву.

— Я не хочу тебя потерять, — шепчет он, и голос ломается.

Он не произносит того, о чем мы оба думаем.

Как ее.

Я впиваюсь пальцами в его спину, цепляясь за правду происходящего.

— Тогда не отпускай.

Через каждые несколько толчков его бедра замирают, словно он пытается не развалиться на части.

А потом мы падаем.

Господи, как же мы падаем.

Его ритм медленный и глубокий, словно он пытается запомнить, как именно я рассыпаюсь в его руках. На каждый толчок я отвечаю вздохом, стоном, мольбой.

Мы разбиваемся одновременно.

А затем мир замирает, и наше смешавшееся дыхание постепенно успокаивается.

Он остается.

Когда после мы лежим, сплетенные друг с другом, пот на коже остывает, а дыхание становится единым, он не отстраняется.

Только крепче меня обнимает.

— Останься, — произносит он мне в волосы почти беззвучно. — Просто… останься.

Я киваю, прижавшись к его груди. Глаза обжигает.

— Я хочу.

И это правда.

Господи, какая же это правда.

Но тут звонит телефон.

Не его.

Мой.

На экране высвечивается — Мама.

И я понимаю.

Я резко сажусь, простыни падают. Без его тепла кожа мгновенно покрывается мурашками. Вадька тут же приходит в полную боевую готовность и уже тянется за брюками.

Я отвечаю.

— Мам?

Но отвечает не она, а медсестра — дрожащим, встревоженным голосом. На заднем плане слышны крики матери.

— Рут, помоги мне! На меня напали!

Напали?

— Я еду, — говорю я, уже поднимаясь.

— Нет, — приказывает Вадька, вставая передо мной. — Мы едем. Но Луку с собой не возьмем.

Теперь его голос звучит иначе.

Резко. Холодно. Опасно.

— Рафаил, — говорит он, уже дозвонившись. — Ты забираешь моего мальчика. Мы с Рут…

— Мы едем туда, — заканчиваю я, дрожащими руками натягивая вчерашнюю одежду.

Тепло исчезло. Но огонь между нами?

Он все еще горит. И теперь ему есть что защищать.

ГЛАВА 15

РУТ

Голос мамы становится громче еще до того, как я заворачиваю за угол. Невнятный, истеричный — за запертыми дверями закрытого отделения назревает буря. Желудок скручивает, едва я его слышу.

— Шлюха! Ты привела его сюда? Привела его?

Она видит Вадьку — и одновременно каждого мужчину, который когда-либо разрушал ее жизнь. Неважно, что он неподвижен, словно камень, что челюсть будто высечена из чистого самообладания, а руки скрещены на груди так, словно он готов разнести все здание, но сдерживается.

В ее ярости нет логики.

Никогда не было.

Я спешу к ней.

— Мам…

Она бросается на меня, выставив похожие на когти ногти, и ее голос рассекает воздух. Я не вздрагиваю. Даже когда ладонь с такой силой обрушивается на мою щеку, что зубы клацают друг о друга.

А затем он уже рядом.

Вадька поднимает меня так легко, словно я ничего не вешу. Не грубо. Не жестоко.

Но непреклонно.

Он ставит меня за собой, будто убирает щит за спину, и поворачивается к ней, заговорив тем самым смертельно тихим голосом.

— Ударишь ее еще раз, — говорит он, — и я позабочусь, чтобы тебя зафиксировали. Тебе это не понравится.

— Пошел ты, — выплевывает она.

Он делает шаг вперед.

Она отшатывается.

— Она не твоя груша для битья. Больше нет. И она не обязана тебя прощать только потому, что стены твоей клетки обиты мягким материалом.

Медсестра вызывает охрану. Мама уже кричит, но я ничего не слышу. Щека горит, а в ушах звенит другой звук.

Еще одна пощечина.

Та же рука, только с меньшим количеством морщин.

Голос матери.

— Опять слезы? Думаешь, если заплачешь, тебе все сойдет с рук?

Мне снова шесть лет.

Стены расплываются.

И тут…

Вадька поворачивается ко мне.

Все вокруг исчезает.

Остается только он.

Он смотрит на меня сверху вниз, сжимая кулаки и словно боясь прикоснуться неправильно.

— Рут.

Моя нижняя губа дрожит.

Черт.

Я не хочу снова плакать.

До самой столовой он больше ничего не говорит. Воздух там стерильный, а свет слишком яркий.

— Я думал, она сказала, что на нее напали.

Я закатываю глаза.

— Видимо, именно так она и сказала. Но на самом деле кто-то из персонала попытался заставить ее пройти терапию.

Рядом стоит торговый автомат. Передо мной — стаканчик мягкого мороженого, уже наполовину растаявшего. Он придвигает его ко мне, словно мирное подношение.

Или предложение о перемирии.

Я не могу на него посмотреть. Просто продолжаю водить ложкой по мороженому.

— Ты дрожала, — наконец произносит он.

Не вопрос.

Я едва заметно киваю.

— Ты никогда не дрожишь.

— Ага. — Голос царапает горло. — Родители всегда пробуждают в нас все самое лучшее, правда?

Тишина затягивается. Он откидывается на спинку слишком маленького складного стула, сцепив руки перед собой.

— Я помню, как отец впервые меня ударил, — говорит он. — Это была просто случайность. Я уронил напиток и испачкал весь пол. Мне было пять.

Я поднимаю на него глаза. Его взгляд спокоен. Не мягкий, но и не холодный.

— Я решил, что это значит, будто со мной что-то не так. А позже понял: это он потерял контроль. Не я.

Что-то внутри меня трескается. Ложка звякает о пластик.

— И что теперь? Мы просто… стараемся быть лучше?

— Да.

Он произносит это так, словно другой истины не существует.

— Мы разрываем этот порочный круг. Иначе он сожрет нас заживо.

Я качаю головой.

— Красиво звучит для записки из печенья с предсказанием, но мы не святые, Вадька.

Его челюсть напрягается, однако он не спорит. Вместо этого наклоняется ближе.

— Ты не заслужила такого обращения. И я больше никогда не позволю никому так к тебе прикоснуться.

Слова срываются с губ прежде, чем я успеваю их остановить: — Мне нравится, когда ко мне прикасаешься ты.

Его дыхание обрывается. Мороженое в его руке тает нетронутым.

— Мне нравится, когда ты подчиняешь меня себе, — тише говорю я с легкой улыбкой. — Не потому, что я слабая. А потому, что доверяю тебе и знаю: ты меня не уничтожишь.

Я едва могу дышать.

Почему мне так трудно быть настолько честной и открытой?

— Мне тоже это нравится, — добавляет он.

Его голос опускается, становится хриплым.

— Когда это ты. Когда я знаю, что ты меня уважаешь. Когда отдаешься мне по собственной воле.

В груди становится тесно.

Он протягивает руку через стол и большим пальцем стирает с моей кожи полоску мягкого мороженого. Между нами сворачивается жар.

Нас обоих били, оставили шрамы. Приучили вздрагивать.

Но сейчас?

Сейчас мы выбираем другое.

Не идеальное, не чистое.

Просто лучшее.

И, может быть… для начала этого достаточно.

ГЛАВА 16