Господи блядь.

Моя ладонь снова опускается на нее — на этот раз сильнее и под таким углом, чтобы попасть в складку между ягодицей и бедром.

Все ее тело вздрагивает…

А потом плавится от удара.

Она снова стонет, и этот звук напоминает молитву.

— А теперь скажи, — бормочу я, прижимаясь губами к ее челюсти, — ты будешь хорошо себя вести?

— Пока, — отвечает она.

Все еще дерзит, улыбается.

Я мрачно и опасно ухмыляюсь.

— Маленькая нахалка.

— А если не буду… ты снова это сделаешь? — дразнящим голосом спрашивает она, хотя по краям слышится дрожь.

Я хватаю ее за бедро, впиваясь пальцами.

— Еще раз так поступишь, — рычу я, — и я отхлещу твою задницу ремнем.

Она заметно вздрагивает.

Не от страха.

От желания.

Рут торопливо начинает собирать одежду, но руки дрожат.

— Я переоденусь в ванной, — напряженно говорит она.

Потом оглядывается через плечо, и голос становится мягким и серьезным: — Нам нужно быть осторожными, Вадька.

Объяснения не требуются.

Она говорит не об ирландцах.

И не об угрозе за этой дверью.

Она говорит о нас.

О происходящем между нами.

О грани, на которой мы танцуем.

Я раздеваюсь.

Сначала снимаю рубашку.

Затем брюки, пока возбуждение все еще потрескивает в крови молниями.

Телефон Марии выпадает из кармана и с глухим стуком ударяется о пол — словно оглашенный приговор.

Меня пронзает резкая вспышка вины.

Я поднимаю телефон и кладу на комод.

Затем смотрю в потолок.

Какого хуя мы творим?

И почему терять контроль так приятно…

Но только с ней?

Есть одно новое голосовое сообщение.

Кто вообще сейчас их оставляет?

Потом я вспоминаю: Рут сказала, что записала одно, а я пообещал не слушать.

Но тут замечаю еще и текстовое сообщение.

Я сажусь на кровать и открываю его.

Глаза расширяются.

Сердце начинает колотиться быстрее.

Ну ни хуя себе.

ГЛАВА 11

РУТ

Не думаю, что когда-нибудь в жизни была настолько возбуждена. Ни разу. Даже близко нет.

Я никогда всерьез не задумывалась о том, чтобы мужчина меня отшлепал. Но с Вадькой? То, как он смотрел. Властность в голосе. Жесткий удар ладони по моей коже?

Все это мгновенно сорвало меня с тормозов.

Я насквозь мокрая. Настолько, блядь, возбуждена, что еще секунда — и я заберусь в кровать, сорву с себя одежду и доведу себя рукой до оргазма, лишь бы немного снять напряжение.

И что хуже всего?

Он знал.

Этот самодовольный ублюдок точно понимал, что со мной делает.

Каждый раз, когда он начинает командовать. Каждый раз, когда я сопротивляюсь. Каждый раз, когда называет меня маленькой нахалкой, по телу словно пробегает разряд тока. Я вибрирую от возбуждения. Дрожу от одной мысли об этом. Я хочу его.

Было бы так ужасно, если бы между нами случилось что-нибудь необязательное?

Просто… утешение.

Кожа к коже.

Кто смог бы нас осудить?

Мы оба пережили слишком многое.

О чем я вообще, блядь, думаю?

О боже.

Но вот я нахожусь в его доме. И возбуждена сильнее, чем когда-либо с любым прикасавшимся ко мне мужчиной. А ведь я никогда — никогда — не занималась сексом с человеком, который мне по-настоящему дорог.

Ни разу.

Я даже не знаю, каково это.

И хочу узнать.

Господи, как же я хочу.

Но мне нужно быть рядом ради Луки. Оставаться его тетей. Его опорой. Нельзя размывать границы и становиться девушкой его папы.

…Правда?

Я качаю головой, прогоняя фантазию, и проверяю сообщения.

Одно от Зои.

Зоя: Ты в доме? Я слышала, в ресторане произошла драма.

Значит, теперь мы называем это драмой?

О, я обязательно выскажу ему все, что думаю.

Рут: Я в порядке. Он переодевается, поэтому я проберусь внутрь и удалю сообщение с ее телефона.

Зоя: Хорошо. Он еще его не видел?

Рут: Не думаю…?

Я действительно уверена?

Нет.

Ну и черт с ним.

Нужно придумать, как пробраться в его комнату. Телефон был у Вадьки — в руке, в кармане, — и я точно знаю, что делать дальше.

Крайне важно добраться до устройства, потому что, если он увидит то тупое гребаное сообщение, которое я отправила…

Господи.

Но почему я так упорно все отрицаю?

Неужели наступит конец света, если он прочитает?

То, как Вадька только что прикасался ко мне, заставляет задуматься…

Может, дело не только во мне. Может, не я одна испытываю подобное. Возможно, он тоже это чувствует.

Чувствует?

Но что, если он действительно меня хочет? Что, если между нами что-нибудь начнется — хоть что-то, хотя бы один короткий момент, — а потом… Что, если он поймет, что ошибся?

Я не Мария. Никогда ею не была. И никогда не стану.

Я иду в гостиную. Каждый уголок хранит воспоминание о сестре. Здесь до сих пор слышатся отголоски ее жизни.

Возможно, именно за эту нить мне и нужно держаться.

Вадька и Лука напоминают: даже когда любимый человек уходит, мир продолжает вращаться. Жизнь не останавливается. И, может быть, мне нужно помнить, что всегда — всегда — остается повод для благодарности.

Дом небольшой. Мария и Вадька постарались устроить все так, чтобы Лука всегда находился поблизости. Его маленькая комната расположена рядом с кухней: он мог играть неподалеку, выходить и помогать ей готовить или просто быть рядом.

Все было уютно, продуманно и по-домашнему.

Сестра обожала украшать дом — была одержима оформлением пространства — и сделала его прекрасным. Мягкие белые и бежевые оттенки, чистые линии, приятные фактуры.

А комната Луки? Единственное место, где она позволила расцвести хаосу. Разрешала ему устраивать беспорядок и давать волю воображению.

Я заглядываю внутрь и вижу рисунки на комоде. Розовые пятна. Кривой кувшин. Приклеенные к стенам портреты — небрежные, яркие и полные жизни.

По моей вине у него няня-стерва, и я должна все исправить. Он заслуживает лучшего. Гораздо лучшего.

Я прислушиваюсь, пытаясь понять, где находится Вадька. Возможно, ушел в кабинет или на кухню. Но нет, конечно же, он в спальне. Что, если прямо сейчас смотрит в телефон Марии?

Черт.

Я тихо иду по коридору к его комнате. Каждый звук кажется оглушительным. Сердце бьется в груди, словно предупреждая об опасности. И тут я замечаю тонкую полоску света под дверью кабинета.

Значит, он не в спальне.

Сердце останавливается, а затем начинает колотиться еще сильнее.

Нужно действовать. Сейчас.

Я быстро открываю дверь спальни.

Первым меня окутывает запах. Здесь больше не осталось ни следа сестры. Ни ее духов. Ни крема. Ни присутствия. Только Вадька.

Спокойная тяжесть его одеколона. Чистый аромат геля для душа. Остатки влажного пара после недавнего душа. Даже кровать выглядит иначе.

Темно-синие простыни, синее покрывало — нейтрально и по-мужски. Несколько раз в месяц сюда приходят уборщицы, и, похоже, они внесли небольшие изменения.

Это больше не спальня Вадьки и Марии. Теперь она принадлежит только ему.

Я быстро осматриваюсь. На комоде телефона нет. Перевожу взгляд на прикроватный столик… Вот он.

Маленький черный телефон подключен к зарядному устройству. Он к нему прикасался. Поставил заряжаться.

Черт.

Вероятность, что Вадька увидел сообщение…

Я подбегаю, хватаю телефон, разблокирую экран и удаляю текст.

— Что ты делаешь в моей комнате?

Я кричу.

Телефон выскальзывает из руки и с резким треском ударяется о пол.

Нет.

Я падаю на колени и дрожащими руками смотрю на экран. Через стекло тянется длинная неровная трещина. В горле застревает всхлип.

— Мне так жаль. Я не хотела…

— Все нормально, — низко говорит он. — Это просто трещина. Мы ее починим.

— Я только пыталась…

Мне не хватает воздуха. Слова застревают между стыдом и паникой.