На один краткий миг оно напоминает, ради чего я сражаюсь.

Операция зовет, но это — это мгновение — поможет нам выдержать все, что ждет впереди.

— Нам пора, — шепчу я. — Пойдешь со мной? С нами, Рут?

Этот вопрос кажется символичным.

Она смотрит на меня остро, но доверчиво, и кивает.

— Всегда.

ГЛАВА 20

РУТ

Напряжение нарастает. Любой другой знакомый мне мужчина из семьи Копыловых уже был бы на взводе, но Вадька непоколебим.

Спокойный.

Решительный и настороженный, но твердый, словно скала.

И я пошла бы за этим мужчиной хоть на край света.

Правда пошла бы.

— Я уже собрал сумки для тебя и Луки, — говорит он. — Они в шкафу в прихожей. Сможешь забрать?

Конечно, он все подготовил.

Боль в лодыжке к этому моменту достаточно ослабла. Она все еще чувствуется, но я понимаю: нам нужно двигаться.

Я киваю и, преодолевая остаточную боль, направляюсь к шкафу. Нет времени колебаться. Нет места слабости.

Я слышу Вадьку за спиной. Он всегда рядом, всегда наблюдает, готовый ко всему, что произойдет дальше.

Сумки находятся сразу — две дорожные, одна набита аккуратно сложенной одеждой и туалетными принадлежностями, в другой лежат игрушки и разные вещи, способные занять маленького мальчика.

Я достаю их из шкафа. Вес приятно оттягивает руки. Обернувшись, замечаю, что Вадька наблюдает за мной. Выражение лица непроницаемое, но взгляд мягкий. Затем он смотрит на Луку, который по-прежнему спит, уютно устроившись у него на руках.

Тихое, хрупкое спокойствие ребенка резко контрастирует с миром, в который нас бросило.

— Ты отлично справляешься, — тихо говорит Вадька, чтобы слышала только я.

Я кладу голову ему на плечо и смотрю на милого мальчика, спящего в его объятиях.

Если раньше я любила Вадьку, то сейчас, видя, как он прижимает сына к груди и смотрит на него с ничем не сдерживаемой любовью и нежностью, люблю еще сильнее.

Мне удается слабо улыбнуться, хотя сердце словно бьется о ребра. Впереди столько неизвестности. Столько всего может пойти не так.

Но сейчас я не могу позволить этому проявиться.

Только не перед Лукой.

Я делаю вдох, успокаивая себя.

— Поехали.

Мы двигаемся быстро и бесшумно. Присутствие Вадьки за моей спиной подобно щиту. Его ровные шаги совпадают с моими, пока мы идем к машине.

Лука шевелится во сне, но не просыпается. Тихий ритм его дыхания немного успокаивает и напоминает, ради чего мы все это делаем.

Ради него.

Ради нашей маленькой семьи.

Нашей семьи.

К тому времени, когда мы приезжаем в поместье Копыловых, все меняется. Воздух отяжелел от ожидания грядущего, но люди собираются в доме с приглушенной торжественностью. Атмосфера пронизана невысказанным напряжением, но чувствуется и кое-что еще.

Готовность.

Именно этого они ждали.

Именно к этому готовились.

Уложив маленького Луку в постель, Вадька уверенно перемещается по дому. В его манере приветствовать всех, проверять людей и убеждаться, что все находится на своих местах, чувствуется спокойная власть.

Я вижу уважение в глазах собравшихся мужчин.

Они ему доверяют.

Знают, что он — спокойствие в самом сердце бури.

— Лука никак не может уснуть, — тихо говорит мне Вадька. — Немного проснулся.

— Бедный малыш. Принесу ему что-нибудь попить.

Я иду на кухню и подогреваю для него чашку молока. Поступок совсем незначительный, но посреди хаоса он приносит немного покоя. Мне приятно заботиться о Луке по-матерински.

Когда я протягиваю ему чашку, сонные глаза приоткрываются, и на несколько мгновений остаемся только мы.

Никакого оружия.

Никакого насилия.

Только он и я.

Лука медленно пьет молоко, прижимаясь ко мне маленьким тельцем. Я глажу его по волосам и шепчу успокаивающие слова. Он не задает вопросов, не чувствует опасности.

Просто доверяет мне.

Так же, как доверяет Вадьке.

И этого достаточно.

Пока достаточно.

Я наблюдаю, как его веки закрываются.

Подняв глаза, вижу Вадьку в дверях. Он наблюдает за нами с присущей ему спокойной, защищающей сосредоточенностью. Когда он замечает Луку у меня на руках, его взгляд смягчается, и, клянусь, на одно мгновение мир словно замедляется.

Весь шум и спешка исчезают, и я вижу его.

По-настоящему вижу.

Не как мужа моей сестры.

Не как одного из мужчин братвы.

Я вижу его как… своего.

В его глазах тепло, но есть и жесткость. Решимость, рожденная всем пережитым и увиденным.

Однако сейчас он просто Вадька.

Мужчина, который защитит нас любой ценой.

Сердце переполняют любовь и благодарность. Он подходит тихими, целеустремленными шагами и опускается рядом со мной. Его рука нежно убирает прядь волос с моего лица. Прикосновение теплое, надежное, и сейчас, когда Лука у меня на руках, а Вадька рядом, все кажется правильным.

На одно короткое мгновение существуем только мы трое.

Семья.

— Спасибо, — шепчу я едва слышно.

Он не отвечает словами. Просто прижимается губами к моему лбу. Мягкий, долгий поцелуй говорит обо всем.

Его сила.

Его непоколебимость.

Все, что мне нужно.

Все, о необходимости чего я даже не подозревала.

— Давай немного поспим, — шепчет он.

Я совершенно измотана.

Следуя за ним в комнату, я оглядываюсь. Тогда, в конспиративном доме, Рафаил извинялся, что поселил нас вместе.

Станет ли он извиняться теперь?

Будут ли все шокированы, если мы ляжем в одну постель?

И имеет ли это значение?

Наша спальня находится на первом этаже — вероятно, чтобы мы были ближе к Луке и мне не пришлось подниматься по лестнице в этом гребаном ботинке.

Вадька берет наши сумки и открывает дверь. В комнате тихо и уютно. Здесь стоит прочная двуспальная кровать королевского размера, простая, но элегантная мебель, а на окнах висят плотные жалюзи, не пропускающие свет.

Стены гудят тишиной.

Пауза.

Вдох.

Постельное белье украшено великолепным темно-синим и белым узором, одеяло тяжелое и уютное. После такого долгого дня кровать кажется райским местом.

Пока Вадька убирает сумки, я иду в ванную и готовлюсь ко сну.

Возвращаюсь и вижу, что он разделся до боксеров.

Визжу про себя.

Я словно пришла на ночевку к мальчику, по которому сохну. Его обнаженная грудь, тлеющий взгляд, сильное, натренированное тело…

Он хлопает ладонью по постели рядом с собой.

— В постель, малышка.

Я неловко стою возле края кровати, расстегивая пуговицы рубашки. Руки дрожат сильнее, чем я ожидала. Вадька наблюдает, лежа на боку и опираясь на локоть.

— Ты все еще хромаешь.

— Я в порядке.

Он ничего не отвечает. Просто встает с кровати и подходит ко мне.

Пальцы запинаются.

Осталась одна пуговица.

Он убирает мои руки.

Без слов.

Деловито.

Расстегивает последнюю пуговицу и осторожно снимает ткань с моего плеча, словно тысячу раз проделывал это в воображении.

Я не дышу.

Его руки грубые и покрытые шрамами, но движения точные. Он не задерживает их там, где не следует.

По крайней мере, в этот раз.

Но я чувствую все.

Затем он берется за край моей рубашки.

Замирает.

Я едва заметно киваю.

Он бережно стягивает рубашку через голову и отбрасывает в сторону. Потом опускается на колени и расстегивает ремни ортеза на голеностопе с заботой, которой нет места в этом жестоком мире. После этого снимает мои джинсы — медленно, по одной штанине.

Я могла бы сказать, что в том, как он меня раздевает, нет ничего сексуального. Что он просто заботится обо мне. Что мы устали и хотим спать.

Но это было бы ложью.

Каждое наше взаимодействие наполнено сексуальным напряжением. Каждый его вдох меня возбуждает. Когда тыльная сторона его ладони касается моего бедра, пока он поочередно освобождает мои ноги от джинсов, я превращаюсь в расплавленный жар.