Разобрались — значит, он больше не вернется.

Разобрались — значит, сегодня хищники не победят.

Но сообщение не от Антона.

Увидев имя Вадьки, я чувствую сильный удар сердца.

Большой палец замирает над экраном. Пульс учащается.

Глупости. Это всего лишь имя. Всего лишь мужчина.

Всего лишь мужчина, способный голыми руками раскрошить череп, с голосом, который заставляет всех слушать.

Всего лишь мужчина, любивший мою сестру.

Я снова разливаю напитки, делая вид, что руки не дрожат, и пытаюсь взять себя в руки. Будто уже не отвечаю ему самим притворством, что не заметила сообщения.

Наконец, когда обслуживать больше некого, я вздыхаю и открываю переписку.

Вадька: Ты что-то от меня скрываешь, Рут?

Я на мгновение закрываю глаза, уже чувствуя пламя его слов. Он и до смерти Марии церемониться не любил, а теперь от былой вежливости не осталось и следа.

Сердце колотится быстрее, ладони мгновенно становятся влажными.

Который из этих ублюдков меня сдал?

Рут: Я справилась без тебя. Не хватало еще, чтобы ты добавил новую татуировку к своей коллекции, Вадька.

В братве совершенное отмечают чернилами на коже. Еще одно убийство ему ни к чему. Только не пока я могу этому помешать.

Вадька: Ты лишила меня возможности закопать хищника в землю? Почему?

— Простите? Здесь кто-нибудь принимает заказы?

— Уже иду. Извините, тут возникла небольшая суматоха, пришлось разобраться.

Я обслуживаю трех молодых женщин у стойки, а потом отвечаю Вадьке.

Рут: Потому что у тебя есть сын, а я не позволю, чтобы мой племянник остался и без матери, и без отца.

Теперь руки дрожат по-настоящему.

Вот же ублюдок.

Я убираю телефон и игнорирую остальные сообщения.

Как и настоящую причину, по которой не хочу, чтобы он сегодня сюда приезжал.

Четыре часа спустя, когда бар наконец закрывается, мне еще предстоит выполнить все вечерние обязанности, но я достаю телефон и проверяю сообщения.

С шумом выдыхаю.

Ну уж нет. Мне надо работать. Он подождет.

Я выполняю подготовительную работу на завтра и снова протираю стойку. Теперь на ней можно оперировать.

Вадька: Ты меня недооцениваешь.

О нет, вовсе нет.

В этом-то и проблема.

Я беру метлу и подметаю пол, машинально сгребая крошки и пыль в одну кучку. Бессмысленно вожу метлой туда-сюда, пытаясь закончить работу.

После смерти Марии я подумывала уйти из бара, но это место стало для меня домом, и мне ненавистна мысль, что я могу оказаться такой слабачкой, которая не выдержала напряжения.

Серьезно. Я взрослая женщина.

Я поворачиваюсь спиной к туалету — месту, которое напоминает мне о Марии.

Нельзя вспоминать ту ночь. Нет, только не сейчас.

Я убеждала себя: если продолжу ходить на работу, если буду и дальше переставлять одну ногу за другой, то рано или поздно сотру из памяти ее пустые глаза и крики Вадьки, полные боли и отчаяния.

Но я не могу.

Поэтому на этот раз даже не пытаюсь.

Поворачиваюсь лицом к опустевшему залу и шепоту призрака Марии. Позволяю слезам беззвучно стекать по щекам и даже не пытаюсь их вытереть.

— Почему ты? — шепчу я в неподвижную тишину.

Если жертвой должен был стать случайный человек, почему вселенная выбрала именно мою сестру? Женщину, которая была замужем и любила. Женщину, у которой был ребенок.

Почему ее?

Почему живое воплощение солнечного света, а не меня?

Это я была одинока, и меня едва ли вообще можно было любить. Я всего лишь бармен. Незамужняя и, вероятно, останусь такой до конца жизни. У меня нет детей, и даже мама — храни ее господь — смотрит на меня сквозь пелену деменции и все равно называет Марией.

Почему не я?

Я давлюсь рыданием, и плечи бессильно опускаются.

Почему? Почему я все еще здесь, а единственного человека, которого я любила больше себя, навсегда стерли из этого мира?

Почему?

Звонит телефон. Я всхлипываю и сквозь слезы смотрю на экран.

Мама.

Я судорожно вдыхаю и отвечаю.

Позволяю себе надеяться, что на этот раз она вспомнит.

— Алло?

— Алло? Кто это?

— Мам. Мам, это я. Ты мне позвонила, помнишь?

— А-а-а, — протягивает она, а я внутренне сжимаюсь, зная, что сейчас услышу. — Мария, милая, можешь принести мне продукты?

— Это не Мария, мам. Это Рут, — шепчу я, крепко зажмуриваясь от душащей меня боли.

Я не произношу следующую фразу, уже вертящуюся на языке. У меня нет сил снова все объяснять. Нет сил в очередной раз делать происходящее еще тяжелее.

Это я, мама.

Марии больше нет.

ГЛАВА 3

ВАДЬКА

Горе странная штука. Клянусь богом, оно разлагает тебя изнутри, и внешне ты все еще сохраняешь очертания прежнего себя, но внутри остается лишь… пустота.

По крайней мере, именно так это ощущается.

В доме слишком тихо, даже когда Лука не спит, толкает свои грузовички прямо в стены и сопровождает игру всеми полагающимися звуками.

Я сижу в гостиной, развалившись в кресле. Когда я только начал работать на Копыловых, это роскошное кожаное кресло — большое, прочное, отлично сделанное — стало одной из моих любимых покупок. В моем детстве семья никогда не смогла бы позволить себе ничего настолько хорошего, и, впервые приехав сюда, мать сразу обратила на него внимание. Задрав нос, она хмыкнула: — Неплохое кресло.

Кресло и правда хорошее. Крепкое. Разношено ровно настолько, чтобы ощущаться моим. Каждый раз, когда мы собирали вещи и начинали все сначала, я перевозил его с места на место.

Раньше я сидел здесь с ноутбуком и работал, пока Мария возилась где-нибудь рядом.

Про мое кресло у нас была старая шутка. Она прекрасно знала, что это мое место, поэтому непременно занимала его сама — забиралась с ногами и смотрела на меня с притворно вызывающим блеском в глазах, если я засиживался за работой допоздна и она успевала соскучиться.

В этом кресле я медленно потягивал спиртное после очередных новостей от Рафаила. В нем же укачивал новорожденного сына, чтобы Мария могла немного отдохнуть, — если мне удавалось уговорить ее хоть ненадолго отдать малыша.

С этим креслом связано столько воспоминаний.

Но сегодня я едва могу вспомнить хотя бы одно.

Я смотрю на пустой стакан, оставленный вчера на маленьком столике между креслом и диваном. До банальности предсказуемо. Умерла жена. Топишь горе и скорбь в выпивке. Перестаешь замечать окружающий мир.

Я — ходячее гребаное клише.

Но на то есть причина. Когда хотя бы ненадолго все немеет, действительно становится легче. Это помогает не замечать каждое гребаное напоминание о жене.

Порой по ночам я, клянусь, все еще слышу, как она возится на кухне, гремит кастрюлями и сковородками и поет мимо нот.

Но здесь только мы с Лукой.

Поэтому я и нанял чертову няню. Нужно было хоть что-то сделать.

Осознание собственных провалов сжимает грудь.

Из меня никудышный отец.

Никудышный мужчина.

Никудышная опора семьи.

Я подвел жену.

Я только успеваю закрыть глаза, когда звонят в дверь. Смотрю на время на телефоне. Няня должна прийти лишь через час. Я ценю пунктуальность, и прийти немного раньше — вполне нормально, но это уже почти вторжение. Незваное и нежелательное.

Я заставляю себя подняться и пытаюсь согнать с лица неизбежную хмурость. Нельзя спугнуть новую сотрудницу в первый же день. Если слухи обо мне добрались до нее раньше меня самого, придется хотя бы притвориться дружелюбным.

Но стоит приоткрыть дверь, как я понимаю, что ошибся.

Это не новая няня.

Это Рут.

И она в ярости.

Она даже не ждет приглашения — просто протискивается мимо меня, живое воплощение огненной бури.

Вот же черт. Когда ее глаза вот так сверкают, они точь-в-точь как у Марии — такие же большие, почти невинные и таящие опасность.

Мне хочется схватить ее за крепкие плечи и вышвырнуть к хуям.