Его большой палец скользит по моей щеке.

Нежно. Пугающе.

— Ты моя, Рут.

Я должна возразить.

Укусить. Начать сопротивляться. Но вместо этого киваю. Потому что, возможно, я уже давно принадлежала ему.

Телефон Вадьки звякает, сообщая о новом сообщении. Он показывает мне экран.

Матвей: Приезжай к нам. Срочно. Возьми с собой Рут.

ГЛАВА 17

ВАДЬКА

Флешка открывается со щелчком.

Сначала Матвей молчит. Только откидывается на металлическом стуле и смотрит на экран, плотно сжав губы и тяжело дыша.

Я не дышу.

Рут не двигается.

Матвей указывает на экран.

— Это не просто список целей, — безжизненно говорит он. — Это полная карта семей. Все ветви братвы. Дети. Любовницы и любовники. Все, кто связан со старыми родами.

Я чувствую это раньше, чем вижу, — ледяную волну под ребрами.

А потом замечаю.

Ее имя.

Рут Уэкслер.

Под красным заголовком:

Очистить род. Уничтожить наследников.

Я отшатываюсь, словно меня ударили.

— Блядь, — шепчу я. — Им не нужна гребаная война. Они хотят устроить геноцид.

Я наклоняюсь вперед, не отрывая глаз от экрана, словно могу уничтожить его одним взглядом. Кулаки лежат на коленях.

— Это ведь… не новое. Это не месть за то, что ты сделал, правда?

Матвей сглатывает.

— Все хуже. Есть записи с камер наблюдения. Лука гуляет с няней. Временные метки показывают, что это было уже после нашей последней проверки.

Я вскакиваю.

Воздух меняется.

— Они следят за Лукой, — шепчу я. — Они, блядь, следят за Лукой.

— Я оставлю вас. Скажите, что от меня потребуется.

Матвей достаточно умен, чтобы не спорить, и выходит.

Дверь закрывается со щелчком.

Между нами разрастается тишина — густая и жестокая.

Рут запускает пальцы в волосы.

— Нужно собрать всех в защищенном месте. Ввести режим полной изоляции. Провести тотальную проверку. Никто никуда не выходит, пока…

— Нет.

Она моргает.

— Нет?

Я качаю головой.

— Ты хочешь превратить жизнь моего сына в тюрьму только потому, что боишься?

— Нет, — огрызается она. — Потому что я не гребаная идиотка, Вадька. Потому что он ребенок. Потому что его фотография у них в списке…

— Они его не тронут.

Она резко и горько смеется.

— Ты этого не знаешь.

— Знаю. Потому что я покончу со всем этим раньше, чем они до него доберутся.

Она вскидывает руки.

— Ты не имеешь права ставить его жизнь на кон, чтобы доказать, насколько ты могущественен.

Я впиваюсь в нее взглядом.

— А ты не имеешь права диктовать мне тактику только потому, что боишься снова кого-нибудь потерять. Мы не можем забиться в нору и ждать, пока нас перестреляют. Ты вообще представляешь, насколько трудно скрываться с ребенком?

Мы смотрим друг на друга как враги.

Как любовники.

Как два зверя, которые не могут решить, что им делать: разорвать друг друга на части или защищать до последнего вздоха.

Она с трудом сглатывает.

— Тогда используй меня, — внезапно говорит она.

Мое тело смертельно замирает.

Она продолжает, хотя в ее глазах виден страх: — Я тоже в списке. Позволь мне выманить их. Используй меня как приманку.

— Нет.

— Это самый чистый способ…

Мой голос рассекает воздух.

— Ты не приманка. Ты моя. А тем, что принадлежит мне, я не торгую.

— Вадька. — Ее голос ломается. — Ты скорее умрешь, защищая свою гребаную гордость, чем будешь жить, зная, что твоя семья в безопасности.

— Нет. Господи, Рут, нет. — Мой голос тихий, смертоносный. — Ты до сих пор не понимаешь. Дело не в страхе. Это война.

Я иду к ней.

Она не отступает.

— Они убили мою жену. Я не позволю им причинить вред моему сыну или тебе.

Мой голос срывается.

— Не могу. Не позволю. Больше никогда.

Я хватаю ее и жестко целую, до синяков, наказывая так, как мы оба жаждем. Затем отстраняюсь и прижимаюсь лбом к ее лбу.

— Неужели ты не понимаешь? Если бы я мог все изменить, то не стал бы прятаться вместе с Марией. Не схватил бы ее и не побежал. Я бы вернулся раньше и принес с собой оружие покрупнее. Я бы перебил всех ублюдков, которые хотя бы подумали к ней прикоснуться.

Я целую ее в висок.

— И ради тебя я сделаю то же самое, Рут.

Я хочу ее.

Здесь и сейчас.

В моей постели. Под моей защитой. Привязанной ко мне узами, которые невозможно разорвать.

Я прикусываю ее губу, и она стонет.

— Сегодня вечером, малышка, — шепчу я. — Вернись сегодня. Возвращайся каждую ночь. Я хочу тебя в своей постели. Хочу, чтобы ты была моей. А сейчас нам нужно вернуться в бар и организовать контрнаблюдение.

ГЛАВА 18

РУТ

— Согласна.

Я понимаю, что это могло прозвучать так, будто я согласилась со всем.

— На контрнаблюдение, — уточняю я.

В ответ он лишь тихо и тревожно рычит, жестом приказывая идти к выходу.

После проверки на слежку бар кажется опустевшим.

Никакой музыки.

Никакой толпы.

— Я не знаю, как это делать, — признаюсь я.

— Что именно?

— Жить на грани. Постоянно ждать и наблюдать.

Он подходит ко мне сзади.

Не прикасается.

Просто дышит.

— Никто не причинит тебе вреда, — говорит он. — Пока я дышу.

— А если ты перестанешь дышать, Вадька?

Я поворачиваюсь к нему.

— Что тогда?

Кажется, нам никто не обещал завтра. Мы не можем уцепиться ни за какое совместное будущее, и все, что у нас есть, — это здесь и сейчас.

— Рут, — шепчет он, качая головой.

Никакой подготовки.

Никакой нежности.

Только столкновение.

Его губы обрушиваются на мои. Зубы, язык, жар. Моя футболка рвется — буквально разрывается под его пальцами. Я вцепляюсь в его ремень. Его руки грубо и жадно скользят под мой бюстгальтер, затем вдоль позвоночника, хватают меня так, словно ему необходимо чувствовать мое тело, чтобы поверить: я все еще здесь.

Мы, спотыкаясь, отступаем в темный угол за барной стойкой.

Нет времени.

И нам все равно.

Я сбрасываю бутылки со стойки. Они с грохотом разбиваются о пол. Он поднимает меня так легко, словно я ничего не вешу, впечатвает в деревянную поверхность и целует до синяков.

— Ты этого хочешь? — цедит он сквозь зубы.

— Всегда.

Он прижимается ко мне бедрами, а я уже насквозь мокрая, уже дрожу.

— Это не будет нежно.

— Хорошо, — задыхаясь, отвечаю я. — Мне не нужна нежность. Мне нужно настоящее.

Он стонет. Пальцы на молниях, ткань отброшена в сторону, кожа соприкасается с кожей — и я тоже стону.

А затем он входит в меня.

Без церемоний.

Без мягкости.

Только потребность.

Это жестоко.

Это сломано.

Это два человека, пытающихся пережить друг друга.

На каждый его толчок я отвечаю своим движением. Кусаю за плечо, впиваюсь ногтями в спину, словно оставляю на нем метку.

Мы не шепчем обещаний.

Не говорим, что любим друг друга.

Мы просто горим.

И когда я кончаю, из меня вырывается не стон, а рыдание. Громкое, обнаженное, настоящее.

Через несколько секунд кончает и он, прижавшись лбом к моему. Его дыхание разбито.

Мы остаемся на месте.

Сплетенные.

Безмолвные.

А затем он отстраняется.

И я понимаю.

С нами не все в порядке.

Я пытаюсь поправить футболку, но она безнадежно испорчена. Неважно. Нахожу пальто онемевшими пальцами.

Он молчит.

Я тоже.

Не произнося ни слова, он прижимает мою голову к своему плечу и медленно проводит ладонью вдоль моей спины.

Мой взгляд останавливается на календаре за его плечом, приколотом к стене под рекламными листовками, и меня захлестывает ледяная волна страха.

О нет.

Этого не может быть…

Или может?

ГЛАВА 19