Война приближается.

И она разорвет на части все и всех, кого я люблю.

ГЛАВА 14

РУТ

Может быть, я сбежала.

Я знала, что Вадька разозлится из-за того, что я ушла, не поговорив с ним, но не хочу, чтобы он чувствовал себя ответственным за меня.

Почему, черт возьми, мне от этого так неуютно?

Я звоню матери, чтобы узнать, как она. Или, может быть, чтобы напомнить себе, что у меня есть другие обязанности. Что мне не нужен человек, который поможет нести мое бремя.

Но мама спит, и мне говорят, что ее состояние стабильно.

Поэтому я еду прямо в бар, приехав на смену немного раньше. Предсказуемо, наверное. Глупо. Но мне нужно проветрить голову, потому что начинает казаться, будто Вадька нужен мне как воздух.

И это до смерти пугает.

Он будет недоволен. Но после разговора с Зоей мне было необходимо уйти.

Зоя — добрая, неизменно прагматичная Зоя — сказала мне правду. Рассказала о потере родителей. О том, как чувствовала себя сломленной, уязвимой и неуверенной. Она посмотрела мне прямо в глаза, словно видела насквозь.

— Думаешь, после утраты любовь должна выглядеть аккуратной и понятной? После смерти?

Я не ответила, потому что ответа у меня не было.

А сейчас есть?

— Он уже не тот мужчина, которым был раньше, — мягко сказала она. — Он любит Луку. В это я верю всем сердцем. И думаю, что он любит тебя, но мне не кажется, что это новое чувство, Рут. Он любит тебя уже много лет.

Ее слова показались мне обесценивающими и болезненными, хотя я прекрасно знала, что милая Зоя и мухи не обидит. Она лишь пыталась убедиться, что больно не сделают мне.

— Послушай, Рут, — тихо сказала она. — Я просто не уверена, что он способен любить тебя так, как тебе нужно. Как ты заслуживаешь. Вы двое… очень разные люди.

Господи, как же она права.

— Я не говорю, что это неправильно, — быстро добавила она. — Не пойми меня превратно. Во многих отношениях это как раз очень правильно, и мое помешанное на романтике сердце больше всего на свете хочет увидеть вас вместе. Но я не хочу, чтобы ты принимала решение под влиянием горя, похоти или вины. Только не тогда, когда это может причинить тебе боль. Потому что, если между вами с Вадькой все закончится плохо, пострадаешь не только ты. Лука тоже.

Я задумалась об этом.

По-настоящему задумалась.

Я не могу приходить к ним домой день за днем, а потом… просто исчезнуть, если между мной и Вадькой что-то случится. Детям нужны постоянство, распорядок, стабильность.

А я не тот человек, который способен все это обеспечить.

Она вздохнула.

— Он связывает тебя с сестрой, и это может влиять на твои суждения. Я не хочу быть жестокой…

Но я понимаю.

Понимаю так ясно, что от этого больно.

Могу ли я позволить этому… увлечению? Похоти? Любви? Чем бы оно ни было — могу ли позволить ему затуманить мои отношения с племянником?

С сыном Марии?

Это стало бы тяжелой, непростительной ошибкой.

И да, Зоя права — мы разные. На бумаге мы, возможно, даже совершенно не подходим друг другу.

Но почему мне так больно, когда говорят, что мне не место в братве Копыловых?

Может быть, потому что здесь — рядом с ним — я чувствую близость к ней. Может быть, какая-то часть меня верит, что она хотела бы для меня этого… если между нами действительно есть что-то настоящее.

Поэтому я уехала на работу.

Без предупреждения. Без долгих прощаний.

Зоя сказала, что мы могли бы разговаривать часами, а у меня не было столько времени.

Я надела ортопедический ботинок, который мне дали, затянула повязку на лодыжке, приняла безрецептурное обезболивающее и уселась за руль.

Мне хотелось лишь утешения привычной рутины. Знакомых лиц. Привычного ритма моего мира.

Но ничего не помогает.

Все напоминает о нем.

Мне нужны безопасность и покой, а у меня нет ни того, ни другого.

Я, как всегда, дважды проверила охрану, но в этот раз меня сопровождали трое мужчин в форме. Обычно мне это не нужно.

Но сегодня?

Сегодня нужно.

Вид завсегдатаев помогает.

При моем появлении лица озаряются улыбками. Их тепло, знакомые черты. Мне легко улыбаться в ответ, обмениваться любезностями, вливаться в смех, наполняющий зал. Болтовня непринужденная, воздух густ от веселья. Я могу притворяться, что все в порядке. Что со мной все хорошо, пока потягиваю напиток с безупречно выверенной улыбкой на губах.

Но чем дольше я стою, тем настойчивее протестует лодыжка. Сначала это была тупая пульсация, легкое раздражение, но теперь каждый шаг отзывается острой, кусачей болью. Я морщусь, стараясь это скрыть, пытаясь сосредоточиться на окружающих лицах, но боль не отступает и с каждым движением ползет все выше по ноге.

— Рут, ты в порядке?

Голос знакомый, мягкий — голос подруги. Я киваю, заставляя себя улыбнуться. Но боль никуда не исчезает, перетягивая на себя внимание и скручивая внутренности.

— Да, просто устала, — лгу я, перенося вес с одной ноги на другую в попытке ослабить давление на лодыжку. — День был долгий.

— Хочешь присесть? — спрашивает она, и в ее тоне слышится тревога.

Она уже видела меня такой, когда усталость начинала брать свое. Но сегодня все иначе. Боль сильнее обычного — острая и безжалостная.

— Нет, все хорошо.

Я пытаюсь отмахнуться, но едва слова слетают с губ, как лодыжка заходится криком протеста.

Я резко втягиваю воздух, стараясь не устраивать сцену.

Проходит пара часов, но боль лишь усиливается. С каждой минутой помещение словно сжимается, а смех и тепло отдаляются по мере того, как пульсация в лодыжке становится все невыносимее.

К концу вечера все мое тело умоляет об облегчении. От боли к горлу подкатывает тошнота, а усталость давит тяжелым грузом. Я оглядываю лица, улыбки, но они словно принадлежат миру, частью которого я больше не хочу быть.

Я не могу вернуться в ту пустую, безжизненную квартиру. Там тихо — слишком тихо. Холодно, и нечем заполнить пустоту. Только стены, которые будто смыкаются вокруг меня.

Никакого смеха.

Никакого тепла.

Только тишина.

Я начинаю собирать вещи. На светские разговоры сил совсем не осталось. Слышу, как кто-то предлагает подвезти меня домой, но тут же качаю головой.

— Я в порядке, — говорю я, пытаясь придать голосу хотя бы видимость нормальности. — Мне просто нужно домой.

Но я не хочу возвращаться в свою квартиру.

Я хочу в его дом.

Хочу слышать, как смех Луки разносится по коридорам, наполняя каждую комнату теплом, которого я не чувствовала уже очень давно. Его радость чистая, искренняя. Такой шум оживляет пространство, наполняет его до краев. Хлопки маленьких ладошек, переливчатый, словно песенка, смех — даже когда он проказничает.

Этот хаос, этот прекрасный беспорядок… именно этого я сейчас хочу в своей жизни.

Но больше всего я хочу его.

Хочу Вадьку.

Мысль о нем, о его присутствии тяжестью оседает в груди. Он не просто мужчина. Он — стабильность. Рядом с ним кажется, что все будет хорошо. Что ты в безопасности.

Я думаю о том, как он двигается по комнате — тихо, сдержанно, но в нем скрывается напряженная сила, которую невозможно игнорировать. Однако меня зовет не только его сила. Меня тянет к мгновениям, когда он становится уязвимым, когда острые грани смягчаются хотя бы на секунду. Когда он смотрит на меня, и в его глазах появляется что-то обнаженное, невысказанное.

Я скучаю по нему.

Я даже не понимаю, что произнесла это вслух, пока голос подруги не нарушает тишину: — Точно не хочешь, чтобы тебя подвезли?

— Нет, — бормочу я громче, чем собиралась. — Я в порядке. Правда.

Но это ложь.

Это всегда ложь.

Я не могу избавиться от боли в груди — от глубокого, почти мучительного желания быть рядом с ним. Снова ощущать его присутствие.

Я не хочу сегодня оставаться одна. Не в своей квартире. Не с этой болью.