— Я хочу знать, как ты это достал? — спрашивает Рафаил.

Матвей лишь ухмыляется.

— Нет.

Мы склоняемся над столом, не отрывая глаз от изображений.

— Ирландцев больше нет, — бормочет Семен. — Не представляю, чтобы даже Гробовщик…

— Эти мужчины были старше, — добавляет Матвей. — Все с клеймами. Верные клану Маккарти. Они пришли не договариваться. Они пришли покончить с нами.

Он касается экрана.

— У них был план. Полномасштабное нападение на этот дом. Но что-то — или кто-то — его сорвало.

Рафаил говорит тихо и размеренно: — То есть ты хочешь сказать… что люди, которые должны были нас убить, сами мертвы?

На несколько мгновений все замирает.

Зоя ополаскивает сковороду, на ее лице невозможно ничего прочесть.

— Да, — отвечает Матвей, передвигая по столу последнее изображение. — Именно это я и говорю.

Рут смотрит на телефон и резко выдыхает, когда тот начинает звонить. Ее дыхание сбивается.

— О нет, — бормочет она, качая головой.

Пальцы едва заметно дрожат.

— Только не сейчас. Она дома…

— Мне нужно ответить, — напряженно говорит Рут, уже поглядывая в сторону коридора, словно ищет путь к отступлению. — Но, клянусь богом, меня сейчас вырвет.

Я бросаю взгляд на экран.

Ее мать.

Ну конечно, блядь. Идеальный момент.

— Дай мне, — говорю я, уже протягивая руку.

Она не спорит — с каким-то отчаянным облегчением вкладывает телефон мне в ладонь и бросается в ванную, зажав рот рукой.

Похоже, утренняя тошнота обрушилась на нее со всей силой.

Бедная девочка.

Я отвечаю осторожным, приглушенным голосом: — Алло?

Женский голос звучит профессионально, но мрачно: — Я звоню Рут?

— Она… сейчас не может подойти. Я могу чем-нибудь помочь?

— Да, сэр. Состояние ее матери резко ухудшилось. Она очень больна и просит позвать дочь.

Господи.

Это последнее, что сейчас нужно услышать Рут.

Я сглатываю комок в горле и стараюсь говорить ровно: — Мы приедем.

Через несколько минут она возвращается — бледная и дрожащая, по-прежнему сжимая в кулаке край салфетки.

— Я не хочу туда ехать, — тихо говорит она, качая головой. — Мы через слишком многое прошли, Вадька.

Я киваю.

— Лука остался в доме с Рафаилом. Полина заказала для тебя лекарство от тошноты. Ты уже выглядишь немного лучше.

Рут прислоняется ко мне, лишь слегка касаясь плечом. Ее голос мягкий, но уверенный: — По крайней мере, на этот раз… я не одна.

— Не одна, — отвечаю я, переплетая наши пальцы и возвращая ей ощущение опоры. — Мы справимся, малышка. Да, все это было настоящим адом. Но хотя бы теперь нам не приходится оглядываться через плечо каждые пять секунд. Если Зоя говорит правду, с ирландцами покончено. Эта угроза исчезла.

По крайней мере, пока.

Я вижу, как она на мгновение закрывает глаза.

— Смерть всегда жестока, — тихо говорю я. — Но все могло закончиться гораздо хуже.

Она медленно и безмолвно кивает.

— Мы поедем к твоей матери. И что бы там ни случилось, что бы она ни сказала, что бы ни вспомнила или забыла, теперь это касается не только тебя.

Это касается нас.

Нас двоих.

Вместе.

Она поворачивается ко мне. Выражение лица смягчается, в нем снова появляется крошечный луч света.

— Конечно.

Я сжимаю ее руку.

— Ладно. Сделаем это.

Мы идем вместе, крепко переплетя пальцы. Никто из нас не говорит ни слова — ни когда мы подходим к дверям, ни когда тяжесть ожидающего внутри начинает давить на грудь.

И тут раздается голос — звонкий, слишком громкий, слишком радостный: — А вот и счастливая пара!

Рут застывает на полушаге. Брови поднимаются от удивления и неверия.

— Мам?

Она осторожно отпускает мою руку — не в панике, не от страха.

Бережно.

Сдержанно.

И направляется к женщине в инвалидном кресле возле окон, выходящих в сад.

— Я всегда говорила, что вам суждено быть вместе, — произносит ее мать мечтательным, воздушным голосом. — Какая красивая пара. Только посмотрите на себя. Сама судьба.

Ее тон изменился — стал мягче, теплее. Она застряла где-то между настоящим и воспоминанием.

Рут опускается рядом с ней на колени и складывает руки на коленях. Ее движения осторожные и привычные, словно сохранившаяся с детства мышечная память.

Возможно, она хочет удержать это мгновение. Сохранить нежность вместо осуждения и боли… даже если все пронизано тонкой нитью заблуждения.

— Ты сияешь, доченька, — шепчет мать мягко, но поразительно сосредоточенно глядя на нее. — Просто светишься.

А затем всего на один вдох ее голос понижается, становится тихим и осознанным: — Рут.

Рут смотрит на нее. Голос едва слышен: — Мам?

— Да? — отвечает мать.

На одно короткое, драгоценное мгновение ее взгляд проясняется.

Она здесь.

В настоящем.

Полностью осознает происходящее.

— Подойди, милая, — говорит она за секунду до того, как ее захватывает жестокий кашель.

Рут медлит лишь мгновение, а затем придвигается. Ее мать вытирает глаза и глубоко вдыхает. Рут присаживается рядом, и женщина наклоняется к ее уху, шепча что-то тихое и личное.

Я не слышу слов, но вижу, как щеки Рут внезапно вспыхивают.

— Мам, — произносит она, одновременно смеясь и пытаясь прийти в себя. — Ты не могла…

Ее мать только улыбается. В глазах на мгновение вспыхивает тот самый озорной огонек из далекого прошлого — быстрый и понимающий.

— Я знала, — говорит она уже громче и смотрит прямо на меня. — Я всегда знала, кто ты.

Она протягивает руку и с почти невесомой нежностью проводит ладонью по руке Рут.

— Он позаботится о тебе. Вы должны были найти друг друга.

Это все.

А затем ясность исчезает.

Свет в ее глазах меркнет. Взгляд ускользает и устремляется к потолку, словно она наблюдает за чем-то, что видит только она. Уголки губ опускаются, рот приоткрывается.

Женщина начинает напевать — тихо, без мелодии, отрешенно.

Колыбельную без начала и конца.

Рут не плачет. Ее рука слегка дрожит, когда она бережно накрывает ладонь матери своей.

Я подхожу, опускаюсь рядом на колени и обнимаю Рут за талию. Она молча прижимается ко мне.

Веки ее матери закрываются. Морщины на лице разглаживаются. Она медленно и легко выдыхает.

И впервые выглядит умиротворенной.

По-детски безмятежной.

Спящей.

— Пойдем, малышка, — шепчу я.

Я поднимаюсь первым и протягиваю руку. Рут принимает ее, и я помогаю ей встать, а затем, как всегда, кладу ладонь ей на поясницу.

Защищая.

Возвращая ощущение опоры.

Мы молча идем по коридору, каждый шаг эхом отражается от кафельного пола.

У самого выхода она шепчет: — Вы должны были найти друг друга.

Она повторяет эти слова скорее для себя, чем для меня.

Словно проверяет, правдивы ли они.

Я останавливаюсь.

Поворачиваю ее к себе.

Она поднимает на меня широко распахнутые, блестящие глаза. Губы едва заметно дрожат.

Я нежно обхватываю ее челюсть, уверенно прижимая пальцы к щеке.

— Кто нашел, тот уже не отпустит, — твердо говорю я.

И имею в виду каждое гребаное слово.

ЭПИЛОГ

РУТ

Город — это яркие огни, гудки машин и хаос, а я нахожусь где-то в самом его центре: одним глазом слежу за дорогой, а другим смотрю в зеркало заднего вида, размазывая наполовину нанесенную помаду.

Детское автокресло на заднем сиденье пустует. Рядом лежит полурасстегнутый рюкзак, а сумочка на пассажирском сиденье набита свернутыми купюрами, заработанными за выходные смены в баре.

Хаос, да.

Но прекрасный хаос.

— Зеленый, придурок, — бормочу я, хлопая по рулю, когда стоящий впереди грузовик трогается недостаточно быстро.

Как обычно, на мне нет ничего особенного. Черные джинсы из тех, что растягиваются на животе, и кожаная куртка с потертым рукавом. Волосы все еще влажные после слишком быстрого душа и уже начинают завиваться там, где им вздумается.