И я знаю, что будет дальше. Он вырастет, сохранив лишь смутные воспоминания о ней.

А потом, возможно, и вовсе ее забудет.

Я прислоняюсь лбом к стене, и из груди вырывается новый мучительный всхлип. Безопаснее плакать в душе. Здесь можно скрыть следы, да и услышать меня труднее.

Горе обрушивается приливной волной. Ее больше нет. Я никогда ее не обниму. Никогда больше с ней не заговорю. Никогда не увижу, как она становится свидетельницей всех первых мгновений в жизни нашего сына. Эта реальность слишком чудовищна, чтобы я мог ее принять.

Плечи трясутся, а в груди что-то ослабевает. Горе словно вырывают из меня силой — обнаженное и такое мучительное, что от него можно умереть.

Я плачу, пока наконец не приходит облегчение.

Отец избивал меня до полусмерти за слезы.

Какая ирония. Наверное, поэтому, когда я плачу, мне хочется спрятаться. Но, черт возьми, мужчина должен хотя бы иногда выпускать все это наружу.

Я подставляю лицо под струи воды, смывая слезы, протираю глаза и выглядываю из-за занавески. Лука все так же крепко спит.

Блядь. Нос заложен и течет одновременно, голова болит. Ненавижу это. Не могу же я разваливаться на части каждый раз, когда встаю под гребаный душ.

Выключаю воду и тянусь за полотенцем, но тут понимаю, что не принес его с собой.

Стиснув зубы, смотрю на грязную одежду, брошенную на пол, а потом на крошечное полотенце для рук. Оно висит криво, его давно пора сменить, да и высушить им не получится даже плечо.

Ну пре-елесть.

Не хочется будить Луку, но…

— Рут, — шиплю я, оборачивая вокруг себя душевую занавеску, чтобы хоть немного прикрыться.

Я слышу, как она возится на кухне, а кухня не так уж далеко.

— Рут.

Лука шевелится.

Я замираю. Ребенку нужно выспаться.

Черт.

Можно выскочить из ванной голым, добежать до коридора, где лежат чистые полотенца, и рискнуть тем, что свояченица увидит, как я насквозь мокрый и в чем мать родила ношусь по собственному дому.

А можно не делать этого.

Я закатываю глаза и коротко, резко свищу. Лука не двигается, а шум на кухне стихает.

Свищу снова.

Через несколько секунд слышу приближающиеся шаги. Поворачиваю голову и вижу, как Лука переворачивается на другой бок, но продолжает тихонько посапывать.

— Ты что, мне свистишь? — шипит Рут с порога.

— Я забыл полотенце.

Она фыркает, мелкая нахалка.

— И?

— Рут. Принеси мне полотенце.

— Скажи пожалуйста.

Я стискиваю зубы. Как только она уберется отсюда, поменяю замки.

— Пожалуйста.

— И отдай мне свою кредитку.

— Ты шантажируешь меня полотенцем? — шиплю я.

Господи.

— Нет. Тебе нужны продукты, — отвечает она с самодовольным видом. — Подожди.

Слышу, как ее шаги удаляются — медленно и неторопливо, словно она хочет, чтобы я замерз насмерть или как следует помучился.

Наверное, и то и другое.

Но полотенце она мне не передает. Эта зараза нарочно вешает его на крючок возле занавески — чуть дальше, чем я могу дотянуться.

Она прекрасно понимает, что делает.

— Держи, — говорит она, склонив голову набок. — И никогда больше не говори, что я тебе ничего не давала.

Я сердито смотрю на нее сквозь пар, пока вода продолжает стекать по моему телу.

— Могла бы подать его мне.

— Пожалуй, могла бы. А ты мог бы вести себя как взрослый и не забыть полотенце. Серьезно, Вадька. От тебя требовалась всего одна вещь.

Эта улыбка. Ее озорная, сладкая усмешка — это вся Рут.

— Ты правда хочешь поиграть в эту игру? — рычу я.

Оборачиваю полотенце вокруг бедер и отдергиваю занавеску. Ее глаза распахиваются. За одно короткое мгновение она успевает скользнуть взглядом по моей обнаженной груди, покрытым татуировками плечам и торсу — и только потом осознает, что делает.

Щеки вспыхивают красным.

Я вижу момент, когда она понимает, что я плакал: ее собственные глаза наполняются слезами, и она отводит взгляд.

— Давай, — шепчет она. — Одевайся. Я приготовила завтрак.

Мы оба смотрим на спящего малыша.

— Он всегда спит в твоей кровати?

Я качаю головой.

— Нет. Но после смерти Марии — довольно часто.

Она кивает, оглядывая разбросанную по полу грязную одежду. Мой взгляд задерживается на паре носков. До ее смерти я не был таким неряхой. Я взрослый, мать его, мужик и люблю, чтобы все было чисто.

А Мария из-за гребаных носков каждый раз выходила из себя. Стоило оставить их на полу, как она вела себя так, будто я бросил посреди гостиной гранату с выдернутой чекой.

Я вспоминаю нашу последнюю ссору из-за них — резкие слова, вспышки гнева. Я прижал ее к стене и целовал, пока она не перестала злиться, а потом перестирал все до последней тряпки в доме, пока она наблюдала — самодовольная и прекрасная.

Голос Рут вырывает меня из воспоминаний.

— Мусорное ведро переполнено, — бросает она через плечо, выходя из комнаты. — Вынеси мусор по дороге. Я чищу холодильник, с мусором справишься сам.

Я хмыкаю, но не отвечаю. Вместо этого отдаю честь ее спине.

Вынесу.

Достаю из ящика одежду и кладу на комод.

— Вот моя карта, — говорю я, вытаскивая ее из бумажника.

— Я передумала, оставь себе, — все так же шепотом отвечает она. — Потрать на стрижку. И заодно, может, побрейся.

Я вскидываю бровь.

— Моей сестре нравилось, когда ты был гладко выбрит, — шепчет она.

Ее голос дрожит. Слова бьют прямо в грудь — ясные и искренние.

— Да. — Я отворачиваюсь. — Нравилось.

Рут уходит, а я одеваюсь и провожу пальцами по слишком отросшим волосам.

Но не бреюсь.

Перед уходом наклоняюсь и целую Луку в растрепанную макушку.

— Он просыпается не в настроении. Заставь его сходить в туалет. Не давай сок, пока не поест.

— Ты мной командуешь?

— Кто, я? — Я прижимаю ладонь к груди. — Никогда. До скольких ты останешься?

Она с трудом сглатывает и отводит взгляд, снова поворачиваясь к плите.

— Столько, сколько буду нужна. Моя смена начинается в шесть вечера, а перед этим надо заехать домой и собраться.

Я киваю.

— Я пришлю кого-нибудь сменить тебя гораздо раньше. И сегодня же проведу собеседования с другими нянями.

Она смотрит на меня. Глаза наполняются слезами, нижняя губа дрожит.

Я не могу удержаться.

Подхожу и заключаю ее в крепкие объятия. Она легко помещается в моих руках и кладет голову мне на грудь, но не плачет.

— Я скучаю по ней, — шепчет Рут. — Мне тяжело здесь находиться. Прости. Поэтому я и не приходила.

Я снова не могу сдержаться и целую ее в макушку.

Зачем я это сделал?

Рут застывает, словно не знает, как реагировать.

— Я понимаю. Тебе необязательно оставаться. Могу отвезти Луку к Копыловым, там обязательно кто-нибудь будет.

Теперь они и моя большая семья.

Она качает головой.

— Нет. Я по нему тоже скучаю. Хочу его увидеть. Мне это нужно. Прости меня, Вадька.

Примерно в этот момент я осознаю, что все еще держу ее в объятиях.

Что от нее приятно пахнет, что она фигуристая, красивая и… уязвимая.

Как и я.

Я отпускаю ее так резко, словно она обжигает.

Поспешно отворачиваюсь.

— Я вернусь, как только смогу, — говорю я, и дверь захлопывается за моей спиной.

Горе заставляет людей совершать безумные поступки.

Я ухожу, прежде чем сделаю то, о чем пожалею.

ГЛАВА 4

ВАДЬКА

Стоит мне добраться до мотоцикла, как с плеч будто сваливается тяжесть. Няня Луки была женщиной средних лет. Она научила его вежливо сидеть за столом и жевать с закрытым ртом. Но она была строгой и немного отстраненной, поэтому, хотя я и знал, что Лука в безопасности, он плакал каждый раз, когда я уходил.

Проснувшись и увидев Рут, он придет в восторг.

Он ее любит.

Телефон подключается к Bluetooth в шлеме, и я морщусь, увидев огромное количество пропущенных звонков и сообщений от Рафаила.