Он мне задницу надерет.

Пусть Рафаил мой лучший друг, но ко всему, что касается братства, он относится предельно серьезно. Уж кому это знать, как не мне. Я один из немногих членов братвы, не принадлежащих к семье Копыловых по крови. Мы дружим с детства — задолго до того, как умерли его родители и он, сам едва достигший совершеннолетия, стал опекуном своих младших братьев и сестер.

Когда мы были детьми, ни один из нас не мог представить, что обоим придется столкнуться с потерей, после которой уже никогда полностью не оправиться.

Я нажимаю кнопку вызова.

— Где тебя, блядь, носило? — рычит он.

— Уснул. Не заметил, что телефон разрядился.

На другом конце линии слышится резкий выдох. Когда Рафаил понижает голос и становится спокойным, скоро полетят головы.

Я стискиваю зубы.

— Вадька. Мы же говорили. Я не могу позволить, чтобы это продолжалось.

Я почти вижу, как он качает головой.

— Клянусь богом, брат, если еще раз так облажаешься, я тебя понижу.

Понижение в братве — наказание хуже смерти. Я лучше умру, чем переживу такое унижение.

— Это больше не повторится, брат. Прости.

Он вздыхает.

— Рут у тебя дома?

— Да. Она тебе написала?

— Да. Ладно. В дом не приезжай. Встретимся в «Блэк Лайн». Нам нужно кое-что обсудить, и там мы управимся быстрее.

— Понял.

Я всего в нескольких минутах езды.

Паркую мотоцикл на месте владельца и, зажав шлем под мышкой, проверяю телефон.

От Рут ничего.

Вадька: Лука уже проснулся?

Ненавижу оставлять его.

Через несколько секунд приходит ответ. На фотографии Лука сидит за кухонным столом, широко улыбается и ест что-то, покрытое пышными облаками взбитых сливок.

Я невольно улыбаюсь.

Вадька: Сок дала только после того, как он поел?

Рут: Да-да.

Мелкая нахалка.

Я закатываю глаза. До сих пор вижу, как она стояла в гостиной и разглядывала мою щетину, словно хотела прикоснуться.

Моей сестре нравилось, когда ты был гладко выбрит.

Почему-то эти слова застряли у меня в голове. Наверное, потому, что я вспомнил, как они с сестрой постоянно спорили на эту тему. Мария терпеть не могла бороды, а Рут говорила, что обожает их, и всегда поддразнивала меня, когда встречала рано утром.

Глупый, бессмысленный спор, о котором я, как мне казалось, давно забыл.

Да что со мной, блядь, такое?

Нельзя так думать.

Господи.

Я прохожу через приемную охранной компании «Блэк Лайн». Мои люди кивают. Некоторые негромко здороваются, но никто не пытается завести разговор.

Я их понимаю.

Они не знают, какая версия меня сегодня явилась на работу.

Черт, я и сам не знаю, какой сегодня буду версией себя.

Мой отец был бесполезным мудаком, но обожал пословицы и сыпал ими при каждом удобном случае. Некоторые я помню до сих пор.

Горе не спросит, когда придет.

Вот же сука.

Я прикладываю пропуск к считывателю у входа в закрытую комнату — ту, где находятся карты, экраны и зашифрованные средства связи. «Блэк Лайн» — не обычная охранная компания, а крепость и прикрытие.

И каждый работающий здесь человек знает, по какую сторону этой границы стоит.

Рафаил уже ждет меня.

Когда я вхожу, он даже не поднимает головы — просто указывает на экран.

Вот же злопамятный ублюдок.

— Они переместились.

Ну разумеется, блядь.

Я рассматриваю мигающие на карте красные точки.

— Есть жертвы?

— Сегодня нет, но это лишь вопрос времени, Вадька. И в этот раз они были возле гребаной школы.

— Господи.

Челюсти сжимаются.

— А флешка?

— Все еще зашифрована. Даже Матвей ни хрена не добыл.

Я не отвечаю. Подхожу к экранам, беру мышь и открываю файлы. Работаю быстро.

Ирландцы не идиоты.

Они бьют, когда мы наиболее уязвимы.

— Сейчас нельзя давать слабину, Вадька, — тихо говорит Рафаил.

Я замираю.

Ненавижу этот тон. Он хуже, чем когда Рафаил кроет меня матом.

— Знаю.

— Твой телефон был выключен. Ты пропустил вчерашнее предупреждение. Проверил его только спустя несколько часов, да и то лишь потому, что Рут тебе все рассказала. Так ведь?

Я молчу.

Он прав.

— Раньше ты первым прибывал на место. Теперь мне приходится отправлять людей, чтобы они тебя подменяли.

Я поворачиваюсь к нему.

— Прости. У Луки выдалось несколько тяжелых ночей.

Он холодно и невозмутимо вскидывает бровь.

— Думаешь, ирландцам есть дело до режима сна Луки? Думаешь, они подождут, пока ты выпьешь утренний кофе?

Рафаил наклоняется вперед, упираясь локтями в колени.

— Брат, я был точно в таком же положении.

Знаю.

Я отчетливо помню то время. Именно тогда отец впервые меня ударил, а я ударил в ответ.

— Мне было восемнадцать, когда родители умерли и оставили все на меня. За одну ночь я, блядь, стал и отцом, и паханом. Я не мог позволить себе развалиться. — Он качает головой. — В день похорон я предал земле родителей, а потом отправился прямиком в мясную лавку и перерезал глотку предателю, решившему воспользоваться нашей временной слабостью. Гребаный мудак задолжал нам и решил сбежать. Думал, горе сделало меня мягким.

Я киваю.

Этого я не знал. Тогда я еще не состоял в братве.

— Хочешь дать волю чувствам, Вадька? Сделаешь это после войны. Когда будешь уверен, что сын в безопасности. Когда будешь знать, что утром можно проснуться и не сомневаться: солнце снова взойдет.

Голос Рафаила рассекает туман у меня в голове и проникает глубже любого клинка.

Я на него не смотрю. Не свожу глаз с красных точек, пульсирующих на экране и сияющих, словно свежие раны.

Цели.

Одна из них выглядит странно.

Я так сильно стиснул челюсти, что чувствую пульсацию за ушами.

Или это болит голова?

Я уже не понимаю.

— Я никогда не стану говорить, что тебе пора прекратить горевать, — хрипло произносит Рафаил.

Он говорит, опираясь на собственный опыт.

— Не знаю, проходит ли это когда-нибудь окончательно. Но я говорю тебе: преврати горе в оружие, пока кто-нибудь невинный не попал под перекрестный огонь. Стань гребаным чудовищем, которого они до смерти боятся. Не безрассудным психом, палящим во все стороны без подготовки. Не человеком, который выжег себя дотла и теперь слишком измотан, чтобы явиться, когда он нужен.

Я резко вскидываю на него глаза.

Он не утверждает, что я уже стал таким. Просто предупреждает, что это может произойти.

Мы оба видели подобное раньше.

И оба знаем, что можем увидеть снова.

Я думаю о Матвее. О том, как он видел смерть сестры. Как погиб его брат — от руки самого Матвея, потому что предал его. Но Матвей продолжал приходить и выполнять свой долг даже после того, как выяснилось, что родители тоже его предали, что вся его гребаная семья ничего не стоила.

И все же он по-прежнему здесь.

Но теперь он влюблен, и мне интересно, было бы все так же, случись это сейчас.

Я подавляю желание огрызнуться на Рафаила — срабатывает старый защитный механизм. Мог бы сказать, что делаю все возможное. Что в одиночку воспитываю сына. Что каждый гребаный день прохожу сквозь призрак своей погибшей жены.

Но я знаю его.

И знаю себя.

Ему не нужны оправдания.

А я не хочу быть слабым.

Ему нужен результат.

Как и мне.

Я глубоко вдыхаю и медленно выпускаю воздух.

А потом почему-то начинаю думать о том, что сейчас делает Рут.

Лука рядом с ней? Они уютно устроились на диване и смотрят телевизор? Он помог ей загрузить посуду в посудомоечную машину после завтрака? Или она сидит с ним на полу и катает маленькую гоночную машинку, которую он так любит?

На такие вещи у нее всегда хватало больше терпения, чем у меня, — прямо как у ее сестры. Но Рут была безумнее.

Необузданнее.

Мария напоминала бы Луке, что нужно почистить зубы, а Рут размышляла бы, сколько еще печенья они успеют съесть перед сном.