О боже.

Она уже снаружи, стоит на коленях рядом с Лукой.

Лука?

Когда он успел выйти?

Его здесь вообще не должно быть.

Она прячет его за мусорным контейнером. Одна рука спокойно лежит на его плече, в другой она держит пистолет так привычно, словно родилась с ним.

Но стойка неправильная — она бережет лодыжку.

Ей все еще больно.

И она все равно двигается.

Рафаил был прав. Она умеет обращаться с оружием.

Увидев меня, Рут кивает и улыбается. Притворяется, что все в порядке. Что мы просто тренируемся, как и планировали.

Лука машет мне рукой. И тогда я понимаю, она делает это ради него.

Мы играем. Это всего лишь игра.

Но я замечаю все.

И безошибочно чувствую мгновение, когда все меняется. Кровь закипает, инстинкты встают на место.

Из переулка приближаются три фигуры, плотным строем.

Слаженно.

Ирландцы.

Без опознавательных знаков — просто молчаливые убийцы.

Это не гребаные учения.

Я не думаю, просто действую.

— Пригни его! — кричу Рут.

Поднимаю пистолет. Первый выстрел точно попадает в центр корпуса. Второй поражает бедро бегущего мужчины, и воздух разрывают крики.

Лука крепче прижимается к боку Рут. Она закрывает ладонью его уши, прижимая голову к своей груди.

Затем разворачивается к выстрелам, подняв оружие.

И смотрит на меня.

Время останавливается, все вокруг замирает, становится резким.

Ее глаза находят мои, широко распахнутые, полные надежды.

А затем…

Она кивает.

На слова нет времени.

Мы двигаемся.

За забором еще двое. Я показываю два пальца, затем указываю налево.

Она прикрывает справа.

Мы обходим их с флангов, словно проделывали это сотню раз.

Но не проделывали.

Не по-настоящему.

Это должна была быть наша тренировка.

И все же наш ритм безупречен.

Она укладывает одного точным выстрелом в плечо.

Я добиваю его прежде, чем он успевает закричать.

Воздух пропитан дымом и кровью.

Между нами врывается подкрепление — Матвей и Родион, Рафаил и его заместитель.

Мы затаскиваем Луку за задний вход. Слава богу, малыш не видел случившегося и не понял, что все было по-настоящему.

Я прижимаю его голову к груди и чувствую, как маленькие пальцы цепляются за мою рубашку.

— Ты отлично справился! — радостно говорит он.

Сердце колотится так быстро, что у меня кружится голова.

Я не доверяю собственному голосу.

Рут задвигает за нами засов и прислоняется спиной к двери.

Она тяжело дышит, по виску стекает пот.

Я крепко прижимаю к себе Луку, ощущая его тепло под пальцами.

Он цел.

— Ты тоже отлично справился, дружок, — наконец выдавливаю я хриплым голосом.

— Да уж, все должно было пройти немного не так, — бормочет Рут.

Я встречаюсь с ней взглядом.

— Ты была великолепна.

Она сглатывает.

— Ты меня защитил.

Я подхожу ближе.

Ее дыхание сбивается.

— Разумеется.

Лука улыбается мне снизу вверх.

— Ты сказал, что я тоже хорошо справился, папа?

Я опускаюсь на одно колено и крепко его обнимаю.

— Очень хорошо, дружок. Я так тобой горжусь.

Голос дрожит.

— Ты настоящий герой.

Эта нежность что-то во мне раскалывает.

Вдалеке уже воют сирены. Стрельба прекратилась. Подкрепление смыкает кольцо и выполняет свою работу.

Нам нужно двигаться.

Нужно убираться отсюда.

Я целую ее.

На этот раз не жестоко, а мягко, благоговейно.

Лука обнимает нас за ноги, и мы отстраняемся. Рут прижимает его к себе, а я наблюдаю, как она оборачивается вокруг него, словно всегда была его щитом.

И внутри меня что-то встает на место.

Это не должна была быть она.

Но это всегда могла быть только она.

Она моя.

И его.

Мы — семья.

И мы любим друг друга.

Она любит Луку безусловно — именно так, как он заслуживает.

Позади нас распахивается дверь. Матвей выкрикивает приказы сжечь гребаный склад ирландцев в гавани дотла.

Передать послание.

Нанести ответный удар.

Я поднимаю Луку на руки. Он все еще не понимает, насколько реальной оказалась опасность.

Мы возвращаемся к Копыловым.

Рут идет следом, по-прежнему сжимая оружие и внимательно осматриваясь.

Мы выходим как единое целое.

А ирландцы истекут кровью.

ГЛАВА 23

РУТ

Мы едем в эвакуационном фургоне, и Лука спит, прижавшись к моей груди. Он по-прежнему уверен, что все было игрой, как мы ему и сказали.

Каким-то чудом он остался огражден от ужаса и опасности.

Пока.

Господи.

Пока.

Вадька сидит рядом, его пальцы касаются моих на сиденье.

Никто из нас не говорит. Мы оба понимаем, насколько близко все было. Насколько опасно все могло закончиться.

Вадька слегка наклоняется, и наши плечи соприкасаются.

Фургон останавливается, и кажется, будто мы движемся в замедленной съемке. Все происходит быстро, но все равно недостаточно быстро.

Через входную дверь.

Нам не приходится просить Луку вести себя тихо — он инстинктивно все понимает. Сначала его пальцы переплетаются с моими, но он идет медленно, а время поджимает. Не говоря ни слова, Вадька подхватывает его на руки.

Сердце переворачивается в груди.

Только когда за нами запирается входная дверь, я понимаю, что все это время задерживала дыхание.

Щелк.

Окончательный звук.

Словно спущенный курок.

Со свойственной ему тихой точностью Вадька проводит нас через дом в комнату, где мы жили. Проверяет окна, включает сигнализацию, убеждается, что за нами никто не проследил. Его черная рубашка испачкана сажей и чем-то более темным.

Лука все еще у него на руках. Большой палец во рту, маленький кулачок сжимает ткань воротника Вадьки.

После засады он так и не отпустил отца.

Как и я.

Мы в безопасности.

Пока.

Я сажусь на край дивана и прижимаю пальцы к вискам. Весь мир слегка накреняется влево.

Слышу шаги Вадьки.

Затем тишину.

Потом…

Тихий шелест.

Он завернул Луку в одеяло и уложил в соседней комнате. Мальчик не шевелится. Только дышит глубоко и медленно, словно наконец получил на это разрешение.

Вадька присаживается передо мной на корточки, широко расставив колени и уперев руки по обе стороны от моих ног.

— Ты дрожишь.

Я открываю рот.

Закрываю.

Мне нечего сказать. Ничего храброго. Никакой колкости. Никакого острого, как колючая проволока, ответа.

Я говорила ему, что хочу бежать. Что хочу спрятаться. Но теперь будущее впереди — по многим причинам — кажется неопределенным и пугающим.

Я лишь шепчу: — Я не знаю, как прийти в себя.

Он кивает, словно понимает.

Конечно, понимает.

Он живет на войне гораздо дольше меня.

— Тогда не надо, — говорит он. — Просто сиди. Позволь мне.

Он встает и уходит на кухню. Я ожидаю, что он погрузится в разработку тактики, исчезнет в бесконечном вихре своей ярости и желания нас защитить.

Но вместо этого…

Он открывает шкаф, достает пачку макарон и бросает ее на столешницу. Берет кастрюлю, словно сегодня самый обычный вторник.

— Ты… готовишь ужин? — спрашиваю я все еще разбитым голосом.

— Ты ничего не ела.

— Я не голодна.

Он бросает на меня взгляд, способный напугать настоящего преступника.

— Неважно. Тебе нужно поесть, малышка.

Малышка.

Эх.

Часть моих невидимых доспехов сползает с плеч.

Здесь я в безопасности.

Я с Вадькой.

Вода закипает, и он молча работает. Размеренно, методично. Рукава закатаны, предплечья уже припорошены мукой, пока он нарезает что-то зеленое и притворяется, будто не наблюдает за мной краем глаза.

— Я не знала, что ты умеешь готовить, — бормочу я.

Он пожимает плечами.

— Базовый навык выживания.