Мы спускаемся.

Все ниже.

Живот проваливается куда-то к ступням, и внезапно я понимаю…

Возможно, клаустрофобия у меня все-таки есть.

Просто раньше мне не доводилось ее испытывать.

Я никогда не находилась в чем-то, напоминающем замурованную в бетон гробницу, опускающуюся в самое сердце земли.

Возможно, звучит драматично, но, блядь, именно так все и ощущается.

Господи.

Мы продолжаем спускаться, и тут я понимаю, что задержала дыхание. Перед глазами все слегка плывет.

Вадька разговаривает с мужчинами, затем поворачивается ко мне и, кажется, сразу понимает: что-то не так.

— Эй. Рут, — мягко произносит он с явным беспокойством, будто успокаивает ребенка перед сном. — Ты в порядке?

Я открываю рот, чтобы ответить утвердительно, солгать вопреки страху, но вместо этого качаю головой. Закрываю глаза и пытаюсь вспомнить, как наполнять легкие воздухом.

— Дыши, — говорит он мне на ухо.

Но это не помогает.

С таким же успехом он мог бы приказать мне остановить что угодно — сердце, собственное существование. Потому что я не могу вдохнуть, и это пугает до смерти.

Я тону.

Хотя вокруг нет ни капли воды.

А затем…

Его лоб прижимается к моему.

Он так чертовски приятно пахнет.

Такой теплый.

Его пальцы переплетаются с моими — ладонь к ладони, палец к пальцу. И в этот момент я совершенно по другой причине забываю, как дышать.

Хочется нажать на паузу, потому что никогда в жизни я не чувствовала себя в такой безопасности.

— Дыши вместе со мной, милая, — тихо просит он.

Милая?

— Прости, — шепчет он. — Я не хотел так тебя называть.

От этих слов сердце немного трескается.

Я не хочу, чтобы он забирал их обратно.

— Нет, — шепчу я. — Мне понравилось. Очень.

— Глубоко вдохни, — снова говорит он, теперь чуть тверже. — Вместе. Дыши со мной, Рут. Вот так.

Он делает глубокий, нарочито заметный вдох. Грудь расширяется, плечи расправляются.

Я повторяю за ним, и головокружение немного ослабевает. По-прежнему кажется, что на груди лежит тяжесть, но его пальцы крепко сжимают мои, возвращая ощущение опоры.

— Ты справишься, — бормочет он. — Вот так. Хорошая девочка. Дыши.

Может, стоит почаще притворяться, что у меня паника…

— А теперь выдох…

Мы останавливаемся. Двое мужчин в форме, все так же глядя прямо перед собой, нажимают кнопку.

Вадька по-прежнему держит меня за руки. Тот, кто находится по другую сторону двери, увидит нас именно такими — лоб ко лбу, ладонь к ладони.

Похоже, его это совершенно не волнует.

Разумеется, не волнует.

Он никогда ни ради кого не менял себя.

— Ты справилась, — наконец говорит он. — Мы на месте.

Затем обращается к кому-то за дверью: — Нам нужна минута.

Его голос звучит ровно и тихо, но я слышу напряжение.

Моргаю, и возникает ощущение, будто я просыпаюсь.

— Понял. Рут, ты в порядке?

Я вдыхаю, затем выпускаю воздух и слабо улыбаюсь Рафаилу сквозь слезы.

— Да. Оказывается, у меня начинается клаустрофобия, когда я оказываюсь в маленьком замкнутом пространстве, напоминающем гробницу.

— Понял, — повторяет он.

Мои щеки вспыхивают. Я ожидаю увидеть рядом еще кого-нибудь, но, похоже, мы находимся в небольшой закрытой прихожей. Обувь и пальто аккуратно сложены вдоль стены. Для головных уборов предусмотрен отдельный шкаф.

Вокруг тихо.

— Телефон положи сюда, — говорит Рафаил, указывая на сейф. — И здесь придется привести себя в порядок. Мы стараемся поддерживать помещение обеззараженным. Места мало.

— Поняла.

Все происходящее кажется нереальным.

— Кто еще здесь? — спрашивает Вадька.

— Родион и Эмбер. Ты. Лука. Все остальные во втором конспиративном доме. Дети находятся у матери Полины.

А мать Полины — не кто иная, как Екатерина Романова.

Значит, они в безопасности.

— Даже не представляю, что бы мы делали со всеми детьми в таком месте, — признается Рафаил.

Вадька улыбается, и от него исходит тепло, словно от угасающего костра, в котором все еще тлеют угли.

— Мне нужно увидеть Луку, — говорит он. — Мы можем посмотреть на него и не разбудить?

— Разумеется, — отвечает Рафаил.

Он ведет нас по короткому коридору и стучит в дверь. Через несколько секунд с другой стороны слышится шорох.

Несмотря на суровые обстоятельства, дом оказывается удивительно уютным. Стены окрашены в мягкие нейтральные оттенки, свет теплый и приглушенный. Видно, что здесь живут: на спинке дивана лежат одеяла, на полке стоят недопитые чашки, на приставном столике сложены книги.

Тесно, но не холодно.

Зоя открывает дверь и прикладывает палец к губам. Шевелит пальцами в знак приветствия, а затем указывает на кровать, где крепко спит Лука.

Мое сердце тает.

— Как он себя вел? — мягко спрашивает Вадька.

— Отлично, — так же тихо отвечает Зоя. — Я дала ему теплого молока, и он уже начал засыпать. К тому же Родион сегодня вымотал его играми на улице, поэтому Лука очень устал. Уснул прямо за ужином.

Я обожаю это.

Обожаю их.

Мне нравится, что у Луки есть не только мы с Вадькой — наполовину живые из-за собственного горя, — но и другие люди.

Целая маленькая деревня, помогающая его растить.

— Я читала ему сказки, пока он окончательно не уснул, — тепло добавляет Зоя. — Такой милый. Положил голову мне на плечо.

Вадька улыбается и почти самому себе тихо говорит: — Он любит, когда ему читают.

Затем пересекает комнату и опускается на колени возле кровати. Его лицо смягчается, когда он проводит большой мозолистой ладонью по голове сына. Осторожно убирает влажные волосы со лба Луки.

Он произносит что-то по-русски, но я не совсем разбираю слова.

Кажется, желает сладких снов.

Глаза Зои блестят.

Мои тоже.

Хорошо.

Значит, дело не только во мне.

Я опускаюсь на колени с другой стороны кровати и смотрю на маленького, похожего на ангела племянника. Есть в спящих детях что-то, что трогает сердце сильнее всего на свете.

Щеки Луки покрыты ярким розовым румянцем. На нем пижама с Суперменом, которая уже немного мала и натянулась на все еще круглом животике.

Мы с Вадькой одновременно наклоняемся, чтобы поцеловать Луку в лоб…

И замираем, едва не соприкоснувшись носами.

Первой отстраняюсь я. Поднимаю маленькую ладонь Луки и целую каждую милую костяшку. Затем поправляю вокруг него одеяло и поднимаюсь.

От одного вида спящего в безопасности ребенка, который спокойно дышит и отдыхает… мое сердце тоже обретает покой.

Лука шевелится и переворачивается.

Один сонный глаз открывается.

— Папа, — тихо произносит он, а затем смотрит на меня.

Его веки снова опускаются. С сонной улыбкой он глубже зарывается под одеяло.

Когда Вадька поднимается, его глаза тоже блестят от слез.

Почему мы вообще внушили мужчинам, что плакать неправильно?

Если у меня когда-нибудь появится сын, я обязательно объясню ему, что эмоции — это сила. Что хорошие мужчины плачут.

Что плачут все.

Все без исключения.

Выйдя из комнаты, Вадька тяжело вздыхает. Я подавляю зевок.

Черт, как же сильно мне хочется спать.

По другую сторону двери нас встречает Рафаил.

— Итак… есть только одна проблема, — произносит Рафаил, прочищая горло.

Он засовывает руки в карманы, и, кажется, впервые в жизни я вижу, как Рафаил выглядит смущенным.

— Эти убежища строили с расчетом на супружеские пары. Родион и Эмбер находятся в одной комнате. Мы с Полиной — в другой. Лука спит с Зоей, и свободной осталась только одна комната.

Он отводит взгляд.

О боже.

О нет.

Я точно знаю, что он сейчас скажет, еще до того, как слова срываются с его губ.

— Значит, эта комната достается вам двоим, а там довольно тесно, — виновато объясняет он. — И кровать только одна.

ГЛАВА 8