— А разве доставку придумали не для этого?

Он поворачивает голову ровно настолько, чтобы я заметила ухмылку.

Едва различимую.

Но я ощущаю ее как солнечный свет на замерзшей коже.

Он раскладывает еду по тарелкам — две обычные порции и одну поменьше для Луки, если тот проснется, — а затем приносит мне так бережно, словно это что-то священное.

Я делаю один глоток и вынуждена закрыть глаза.

Не высокая кухня.

Даже приправ маловато.

Но еда теплая и вкусная.

И я все-таки голодна.

Он садится рядом, широко расставив ноги, и кладет одну руку на спинку дивана позади меня, словно заключая в скобу.

Не касается.

Просто остается достаточно близко, чтобы я могла придвинуться, если захочу.

И я придвигаюсь.

Прижимаюсь к нему, положив щеку на плечо. Его вторая ладонь ложится на мое бедро и остается там.

Надежная.

Теплая.

Мы едим молча.

Я позволяю себе дышать.

Не знаю, как рассказать ему о своем страхе. Мы и без того через слишком многое прошли.

— Здесь только мы?

— Пока только мы, — отвечает он.

Я вижу, как он это ненавидит. Все происходит не так, как ему хотелось бы. Он не из тех, кто остается в стороне, когда может взять ситуацию под собственный контроль.

Но сейчас вынужден.

Желудок скручивает.

Наверное, организм отходит от выброса адреналина.

Или мне холодно.

Или давит тяжесть всего происходящего.

Или…

Я с трудом сглатываю, пытаясь подавить тошноту.

Но она возвращается — кислая, острая, подкатывающая к зубам.

Я вскакиваю и едва успеваю добраться до ванной.

Тошнота накрывает волной. Одной рукой я упираюсь в столешницу, другой хватаюсь за край унитаза.

Все тело дрожит.

Когда все заканчивается, я опускаюсь на пол и прижимаюсь лбом к прохладной плитке. Сердце колотится, кожа покрылась липким потом.

Половые доски скрипят.

Голос Вадьки звучит тихо: — Рут?

— Я в порядке, — хриплю я.

Он мне не верит.

Разумеется.

Но не давит. Просто приносит стакан воды и опускается рядом.

— Черт. Не думал, что готовлю настолько плохо.

Я слабо улыбаюсь и делаю глоток.

Он убирает влажные волосы с моего лба и молчит.

Просто ждет.

Его молчание нежнее любых слов.

— Может, кишечный вирус, — бормочу я.

Нет.

Я знаю, что нет.

Господи.

— Может быть, — отвечает он, но теперь его голос напряжен. — Время паршивое.

Он наблюдает за мной слишком внимательно.

Разум начинает подсчитывать…

Отматывать дни назад.

— Зоя скоро вернется? — спрашиваю я, стараясь говорить непринужденно, словно меня только что не вырвало в унитаз и месячные не задерживаются.

— Да. Зоя и Рафаил скоро будут здесь.

— Мне нужно… нужно позвонить.

— Что происходит? Рут…

— Пожалуйста. Просто… дай мне секунду.

Он кивает и отступает.

Я хватаю телефон, проскальзываю в спальню и укутываю плечи одеялом. Экран светится в темноте.

Зоя.

Она отвечает после первого гудка.

— Ты в порядке?

Мой голос слишком тихий.

Хрупкий.

— Ты не могла бы… Можешь привезти мне… тест?

На другом конце линии мгновенно воцаряется тяжелая тишина.

А затем…

— Тест на беременность? — шепчет она.

Я едва доверяю собственному голосу.

— Да.

— Буду через десять минут.

Я завершаю вызов.

Руки снова дрожат.

ГЛАВА 24

ВАДЬКА

Уже почти два часа ночи, когда она находит меня за кухонным столом.

Она босиком и снова в моей рубашке. Теперь Рут берет ее, не спрашивая разрешения, и мне это чертовски нравится. Рубашка сползает с одного плеча, ноги обнажены. Волосы растрепаны. Взгляд острый.

Боже мой, какая же она красивая.

Такой красотой люди восхищаются шепотом. Тихо, благоговейно, слегка ошеломленно.

И я хочу ее. Хочу так, блядь, сильно, что у меня мгновенно встает.

Но недавно ей было плохо, и я не хочу давить.

Зоя вернулась домой и принесла все необходимое.

— Опять карты? — спрашивает Рут, наклоняясь над столом.

— Пытаюсь понять, каким будет их следующий ход. Очевидно, они больше не блефуют.

— Нет, — бормочет она. — Им нужна кровь.

Ее голос дрожит.

Всего секунду.

Я это ненавижу.

— Думаешь, он планирует скоординированное нападение?

— Или послание, — отвечаю я. — Что-то жестокое. Публичное. Гробовщик — самый разыскиваемый из ирландцев. Он хочет посеять панику. Устроить бойню.

Она садится, подтянув ноги на стул, и изучает разведданные.

— Может быть, нам стоит… не знаю, рассредоточить людей и ресурсы. Вывезти детей из штата.

Я качаю головой.

— Они этого ожидают. Дороги будут под наблюдением. Они хотят заставить нас бежать.

Она встречается со мной взглядом.

— И что тогда? Окопаемся здесь и будем надеяться, что они промахнутся?

— Мы не надеемся. Мы используем приманку. Ведем их туда, куда нужно нам. Контролируем поле боя.

Ее лицо становится жестче.

— Ты по-прежнему ведешь эту войну так, словно речь идет о противостоянии чести и силы. Вадька, в соседней комнате спит ребенок. Теперь нам есть что терять.

— Я знаю, что могу потерять.

Голос звучит хрипло, почти надломленно.

— Думаешь, я не просчитываю все возможные варианты?

Она вздыхает.

— Мы оба пытаемся его защитить. Просто по-разному. Две стороны одной медали.

Она права.

Я едва заметно киваю.

Рут придвигается ближе, и под столом ее колено касается моего.

— Я хочу, чтобы ты выиграл эту войну, — тихо говорит она. — Но мне нужно знать, что из-за своей гордости ты не похоронишь нас под обломками. Может быть, нам стоит уехать. Получить новые документы. Собраться и просто… исчезнуть. Туда, где безопасно. Где нас не найдут.

Я качаю головой и беру ее за руку.

— Рут, — тихо произношу я. — Мне плевать на гордость. Для меня важна ты. И ты должна знать то же, что знала твоя сестра.

Возможность произнести — твоя сестра — без вины, без такой острой боли, от которой невозможно дышать, кажется настоящим прогрессом.

— Если ты со мной, значит, ты в братве Копыловых. Отсюда не сбегают. Мы не переезжаем, не прячемся и не принимаем решений, которые не затронут каждого гребаного члена семьи.

Она замирает.

Глаза широко распахнуты.

Она едва дышит.

Я наклоняюсь ближе.

— А взамен ты становишься одной из них. Одной из нас. Каждый ублюдок в братве будет защищать тебя как родную. У тебя не возникнет ни одной потребности, которую мы не удовлетворим. Тебя будут защищать. О тебе будут заботиться.

Я с трудом сглатываю.

— Семья.

Разве в конечном счете не в этом весь смысл?

В любви и семье. В дружбе, которая преодолевает любые границы и не знает пределов.

В любви и войне.

Смерти и жизни.

Она выдерживает мой взгляд и кладет ладонь поверх моей. Затем тянется через стол и придвигает к себе карту.

— Хорошо, — говорит она. — Тогда будем планировать вместе.

Это не капитуляция.

Нечто более глубокое.

Доверие.

И мне кажется, что она решилась на что-то, о чем пока не заговорила. Словно смотрит в лицо страху, за который долго цеплялась, но который больше не держит ее в своей власти.

Я хочу спросить, что это такое. Чего она боится. Что ей нужно.

Но Рут дорожит независимостью, и теперь я понимаю: это часть ее внутреннего процесса. Если мне нужно ее доверие, я должен дать ей пространство и позволить делать все по-своему.

В ее собственном темпе.

Она встает и ненадолго уходит. Говорит, что почистит зубы.

Но не возвращается.

Не сразу.

Через десять минут я проверяю спальню.

Ее там нет.

В ванной все еще горит свет.

Черт.

С ней все в порядке?

Я один раз стучу.

— Рут? — Голос звучит резче, чем я собирался. — Рут?