Лука хороший.

Да, порой немного неуправляемый, но хороший.

У него сильная воля и мягкое сердце.

— Ладно, — наконец отвечает он, выдыхая так, словно согласие стоило ему огромных усилий. — Я буду хорошо себя вести. Можно мне прыгнуть еще один раз? Пожалуйста?

На губах Вадьки появляется тень улыбки. Он медленно качает головой, а затем отпускает маленькую ручку сына.

— Один раз, — соглашается он, указывая на кровать. — Но прыгай в мою сторону, хорошо? Чтобы я смог поймать тебя, если упадешь.

— Можно, тетя Рут? — спрашивает Лука, широко распахнув глаза.

Почему это самое очаровательное зрелище в моей жизни?

Он разбегается и прыгает посреди кровати, раскинув руки и целясь прямо в Вадьку.

А тот, словно это самая естественная вещь на свете, ловит его в воздухе и прижимает к груди. Затем целует в макушку.

Один из тех нелепо нежных моментов, которые бьют прямо в сердце.

Так чертовски мило, что становится немного больно.

И тут я вспоминаю сообщение.

И голосовую почту.

— Эй… Ты еще когда-нибудь проверяешь телефон Марии? — тихо спрашиваю я.

Он качает головой.

— Нет, не проверяю. Но иногда по-прежнему слушаю ее приветствие на голосовой почте.

Он ненадолго замолкает, затем добавляет: — Теперь ей ничего не приходит. Ни сообщений, ни голосовой почты. Даже когда она была жива, ей почти всегда писала и звонила только ты.

— Хорошо. Просто я, возможно, оставила ей голосовое сообщение. Я скучаю по ней и…

Горло сжимается.

— Все нормально, — мягко говорит он. — Я не стану его слушать.

Я пытаюсь облегченно выдохнуть, но не получается.

О сообщении я ему не говорю.

Не могу.

И даже не знаю, действительно ли чувствую облегчение.

Тут телефон вибрирует.

Сообщение от Зои.

Зоя: Нашла телефон Марии.

Следующее приходит почти сразу.

Зоя: Он у Вадьки в кармане.

Пиздец моей жизни.

ГЛАВА 10

ВАДЬКА

Я обожаю смотреть, как Рут общается с Лукой. В этом есть нечто успокаивающее, дарящее ощущение целостности.

Когда понимаешь, что ребенок не получает необходимого — еды, крыши над головой, любви или безопасности, — внутри ломается что-то основополагающее.

Хороший родитель истекает кровью ради своего ребенка. Мы опустошаем кошельки и жертвуем сном, удобствами, даже рассудком — лишь бы с ним все было хорошо.

А после смерти Марии у Луки осталась одна огромная, зияющая потребность, которую я не в силах удовлетворить, как бы ни старался.

Потому что я не она.

Она проявляла мягкость там, где я бываю жестким. Она заботилась и утешала там, где я защищаю. Несла нежность в те уголки, до которых я даже не умею дотягиваться.

А Рут…

Черт.

Я знаю, что влюбляюсь в нее.

Не влюбиться невозможно.

Я вижу, как она любит моего сына, и знаю, насколько сильно любила мою жену.

Это ошеломляет.

И пугает.

Потому что то, что есть между нами с Рут, важно. Хрупкое мерцание тепла в мире, который после смерти Марии стал почти исключительно холодным и темным.

Я ужасно боюсь, что, если начну торопиться или сделаю неверный шаг, это пламя погаснет.

Я потеряю ее.

А этого допустить нельзя.

Я не могу потерять Рут.

В ресторане она становится настоящим чудом. Лука не сидит на месте, постоянно подпрыгивает и ерзает, а Рут просто подстраивается. Берет лежащий на столе карандаш и начинает рисовать на бумажной салфетке-подложке — крестики-нолики и человечков из палочек.

Потом выдумывает нелепую историю о короле Луке — храбром и отважном правителе волшебного королевства, вооруженном мечом из драконьих костей и увенчанном короной из солнечного света.

Я откидываюсь на спинку стула и просто наблюдаю за ними.

— Папа, — зовет Лука, глядя на меня со своей фирменной улыбкой. — Изобрази голоса.

— Лука… не здесь. Мы в ресторане. Ты играешь с тетей…

— Папа, пожалуйста. Изобрази голоса, папа.

В глазах Рут искрится озорство. Она ухмыляется.

— Да, папа. Изобрази голоса.

Господи блядь.

Я демонстративно закатываю глаза, беру салфетку и оборачиваю вокруг пальца, сооружая импровизированную куклу.

А потом начинаю представление — разыгрываю целый нелепый спектакль с пальчиковыми куклами и нарочито утрированными голосами.

Рут смеется до слез, а Лука хлопает так, словно сидит на бродвейском шоу.

И знаете что?

Это… приятно.

Впервые я не чувствую себя родителем-одиночкой.

И не потому, что Рут похожа на Марию.

Она не похожа.

Совершенно.

Мне нужно перестать их сравнивать.

Рут — это Рут.

И я люблю ее именно такой.

Это не новое открытие. Я люблю ее уже давно… только по-разному.

Любил, когда она была нескладным угловатым подростком, отчаянно нуждавшимся в том, чтобы хоть кто-нибудь ответил ей любовью.

В те времена я был парнем ее сестры.

Защитником.

Почти старшим братом.

Я отгонял ее обидчиков, учил водить машину и помогал распределять деньги. Вместе с Марией мы следили, чтобы у нее было все необходимое.

Но это?

То, что я чувствую сейчас?

Совсем другое.

И я постоянно спрашиваю себя: не люблю ли я ее только потому, что сейчас уязвим?

Наконец официантка приносит еду: высокие бургеры, горы картошки фри и маленькие емкости с кетчупом.

Лука набрасывается на все так, словно не ел несколько дней.

— Ого, похоже, у этого парня скачок роста, — с улыбкой замечает Рут.

— И не говори, — бормочу я. — Когда он вырастет, мне конец.

Она посмеивается.

— Мария убила бы тебя за ругань при ребенке.

Сегодня имя Марии впервые произносится вслух, но мне не хочется свернуться в клубок и заплакать.

Наверное, это прогресс.

— Прости, Лука, — говорю я, потирая шею сзади. — Не повторяй это слово.

— Знаю, — отвечает он, жуя картошку. — Мне нельзя говорить блядь.

Рут фыркает.

Мелкая нахалка.

Уверен, она ругается чаще меня.

Мы съедаем уже половину десерта, когда волосы на затылке поднимаются дыбом.

Электрическое, ползущее по коже ощущение: что-то не так.

Здесь кто-то есть.

Только не это, блядь.

Не сейчас.

Не когда я вышел с сыном и сестрой покойной жены.

Но ирландцы не останавливаются.

И я это знаю.

Слишком хорошо, мать их, знаю.

Они долго молчали, и я им не доверяю.

Я дважды стучу пальцами по столу, привлекая внимание Рут. Лука счастливо ест мороженое.

Она вопросительно смотрит на меня.

— Останешься здесь на минуту? Я сейчас вернусь.

Она склоняет голову набок, вопросительно вскинув брови, но я лишь один раз качаю головой.

Нет.

Не стану ее пугать из-за того, что может оказаться пустяком.

Мы не гоняемся за тенями.

Не вдыхаем жизнь в призраков.

Я выбираю длинный путь до туалета, медленно обходя ресторан по кругу.

Все кажется нормальным.

Пока внезапно не перестает.

В углу стоит столик.

Четверо мужчин.

И все смотрят прямо на меня.

Я не отвечаю взглядом.

Не вступаю в контакт.

Просто опускаю ладонь на рукоять пистолета и ощущаю под пальцами холодную твердую уверенность.

Затем возвращаюсь прямиком к нашему столу, хватаю бумажник и бросаю деньги.

— Нам нужно уходить, — тихо, но твердо говорю я. — Немедленно.

— Папа… — начинает Лука.

— Сейчас, Лука, — обрываю я низким и резким голосом.

Его губа дрожит, но Рут не медлит ни секунды. Подхватывает его на руки так, словно делала это тысячу раз.

— Слушай папу, — спокойно и уверенно говорит она. — Прямо сейчас.

Мы втроем движемся к выходу как единое целое — собранно, не отходя друг от друга.

Позади скребут по полу отодвигаемые стулья.

Черт.

Я мог бы справиться с ними.

Со всеми.

Но со мной Рут и Лука.

Блядь.

Я осматриваю парковку и замечаю нашу машину — внедорожник стоит рядом с фургоном.