— Это твой замок? — спрашивает он так, словно я сообщила, что по ночам вообще не закрываю дверь.

— Что?

— Я выбью его пластиковым молотком Луки. Это никуда не годится.

Я закатываю глаза и резко выдыхаю.

— Разве ты не сказал, что угрозы со стороны ирландцев не существует?

— Нет, — огрызается он, и глаза становятся темными, грозовыми. — Я сказал, что конкретная информация оказалась ложным следом. Но тебе определенно угрожает опасность, Рут. Мы приставили к тебе охрану.

Я застываю.

— И когда ты собирался мне об этом рассказать?

— Сегодня, — отвечает он, качая головой, словно уже устал от разговора. — Они следят за тобой со вчерашнего вечера. Но этот замок? Нет. Здесь не место самодеятельности. Я поговорю с хозяином квартиры.

— Я сама могу с ним поговорить.

— Можешь. Но я решу вопрос быстрее. И прежде чем начнешь свою речь о сильной самостоятельной женщине, вспомни…

— Это самая большая кровать, которую я видел! — кричит Лука из спальни.

Он уже скачет на моем матрасе, словно вместо ног у него пружины.

Я испуганно ахаю.

— О боже, Лука, не делай этого! Ты можешь упасть!

Я направляюсь к нему.

— Лука! — отцовский голос Вадьки рассекает комнату — резкий и властный. — Слезай. Немедленно.

Лука плюхается на попу. Глаза широко раскрыты, нижняя губа уже дрожит.

— Я просто хотел попрыгать, — тихо произносит он.

Вадька быстро подходит, опускается на колени и одним стремительным защитным движением обнимает сына.

— Знаю, приятель. Но ты можешь сильно пострадать. Мой двоюродный брат упал с кровати и сломал ключицу.

— Что сломал? — спрашивает Лука, широко распахнув глаза.

— Вот эту кость.

Вадька осторожно касается его плеча.

— Приятного мало. Тебе было бы больно, и пришлось бы несколько недель носить руку на перевязи.

Губа Луки снова начинает дрожать.

— Но я хочу.

Он хмурится.

— Ты не можешь запретить мне прыгать на кровати!

О нет.

Начинается.

— Это моя кровать, — твердо вмешиваюсь я. — Если папа сказал, что прыгать нельзя, значит, нельзя. Даже если бы он разрешил, я все равно сказала бы нет. Кровати предназначены не для этого.

Начинается небольшая истерика: Лука размахивает руками и ногами, громко и непрерывно выражая недовольство.

Вадька снова подхватывает его и крепко прижимает к себе. Его челюсти сжаты, взгляд затуманен.

Я вижу это.

Острую грань, на которой держится его самообладание.

Вспоминаю, как Мария рассказывала, что в подобные моменты садилась рядом с Лукой, помогая Вадьке смягчить собственные острые углы и избавиться от жестокости, передававшейся ему словно проклятие.

Он проделал огромный путь.

Люди любят выставлять чудовищами мужчин, которые хотя бы на секунду теряют контроль, но я понимаю это давление.

Родительство жестоко.

Постоянно.

Безжалостно.

И порой кажется, что здравый рассудок раскалывается на части.

— Ты в порядке? — мягко спрашиваю я, вспоминая слова Марии о том, что в такие моменты нужно просто быть рядом.

— Все нормально, — слишком тихо отвечает он.

Я понимаю, что это неправда.

Мы поговорим позже.

Обязательно.

Думаю, разговор поможет нам обоим.

— Теперь у меня уже много опыта, — наконец говорит он низким голосом. — И если честно, глупо ожидать от ребенка контроля над эмоциями, когда воспитывающие его взрослые не умеют контролировать собственные.

Он усмехается.

— Меня не пугает маленький шарик неуправляемой эмоциональной энергии.

Хм.

Я это запомню.

Вадька усаживает Луку к себе на колено и спокойно встречает его взгляд.

— Но послушай. Если не будешь хорошо себя вести, мы не пойдем в ресторан. Поедем домой. Ты поешь — и сразу в постель. Никаких стаканчиков-животных. Никаких мультиков. Никакого десерта.

Уф.

Он играет жестко.

— Но я…

— Лука, — перебивает Вадька непреклонным тоном. — Ты меня слышал.

Лука надувает губы, но кивает.

Истерика растворяется.

Буря проходит.

А я?

Просто стою и наблюдаю, как мужчина, в которого я, возможно, влюбляюсь, превращается в отца, на которого его сын всегда сможет положиться.

И мне кажется абсурдным…

Нет, это и есть абсурд.

Некоторые родители ожидают от детей безупречного контроля над эмоциями, хотя сами не способны совладать с собой и пяти гребаных минут.

Серьезно?

Вы устраиваете истерики в дорожных пробках, но ребенку запрещено плакать, услышав нет?

Да ладно.

А я тем временем умею проявлять эмоции строго по расписанию. Раскладываю их по отдельным ящикам как профессионал. Запираю в коробке, приклеиваю ярлык с улыбкой и продолжаю двигаться.

Вадька все тем же глубоким и спокойным голосом продолжает: — Но если начнешь плохо вести себя в ресторане, то знаешь, что произойдет.

Он смотрит на Луку — тем молчаливым и невозмутимым взглядом, который пресекает любой спор еще до его начала.

Лука не произносит ни слова.

Ни единого.

Только слегка надувает губы и кивает.

Вадька не доверяет внезапному прекращению истерики.

Что-то подсказывает, что это основано на личном опыте.

И я не могу объяснить — господи, как бы мне хотелось, — но вид мужчины, способного так себя контролировать…

Это равновесие суровости и нежности, власти, пронизанной любовью…

Оно растапливает меня.

Полностью.

Распускает тугой узел внутри, о существовании которого я даже не подозревала.

Возможно, потому, что у меня такого никогда не было.

Возможно, именно о такой любви я мечтала в детстве — непоколебимой, надежной и сильной.

У меня не было даже человека, способного заменить отца, или матери, активно участвовавшей в моей жизни. До появления Вадьки я либо оставалась предоставлена самой себе, либо находилась под опекой Марии.

Поэтому давным-давно решила, что не создана для материнства.

Я к нему не приспособлена.

Во мне нет той мягкости, которая нужна детям, и я не хочу причинить больше вреда, чем принести пользы. Всегда считала, что из меня не получится хорошей мамы.

Однажды Мария сказала: — Я не согласна. Ты уже умеешь любить безусловно, а это главное. Возможно, самое главное.

Мне хотелось ей поверить.

Правда.

Но я не уверена, что она была права.

Я смотрю, как перед выходом Вадька ведет маленького Луку в туалет, и использую эту минуту, чтобы глубоко подышать и подумать.

В последнее время я держалась от Вадьки подальше.

Все становилось… слишком привычным.

Слишком уютным, кокетливым.

А это небезопасно.

Ни для него, ни для меня.

Той ночью в конспиративном доме, если бы он прикоснулся ко мне — прикоснулся по-настоящему, а не просто целомудренно обнял или по-братски поцеловал в щеку, — остановила бы я его?

Захотела бы остановить?

Нет.

Черт, не захотела бы.

Каждый раз, когда он рядом, кожа словно воспламеняется. Сердце начинает колотиться, и верх берет странная, почти подростковая версия меня — раскованная, кокетливая и безрассудная.

Раньше я никогда так на него не смотрела.

Только в последнее время.

Но жестокая правда заключается в следующем: Теперь он не женат.

И как не влюбиться в человека, который так естественно любит самых дорогих тебе людей?

Мне нравится видеться с Лукой.

Правда.

Но знаю, что будет лучше — и безопаснее, — если я продолжу держаться подальше от его отца.

— Я хочу картошку фри, — говорит Лука, возвращаясь в комнату и выпячивая нижнюю губу, словно маленький утенок, — сплошное упрямство и очаровательная обида.

— Тогда будешь хорошо себя вести? — спрашиваю я, вскинув бровь. — Или тебе нужно вернуться домой и сидеть в своей кровати?

Лука ерзает на месте, переступая с ноги на ногу, словно маленький шарик неугомонной энергии.

Но если даже я ни за что не смогла бы выиграть спор у Вадьки, то у этого мальчика и подавно нет шансов.