Скорбь не означает, что нужно наглухо задернуть шторы над всей своей жизнью.

И все же…

Я больше не умею подбирать себе одежду.

Разговор с ее голосовой почтой помог.

Поэтому я решаю написать ей сообщение.

Увидит ли его Вадька?

Он вообще читает ее сообщения?

Не знаю, с какой стати стал бы это делать…

Кто пишет покойной женщине, правда?

Рут: Мне нужна новая одежда. Я не умею выбирать вещи для себя. Однажды ты сказала, что во всем черном я выгляжу так, словно ношу траур. И никогда еще это не было настолько правдой. Я больше не хочу выглядеть как воплощение скорби, Мария. Потому что, может быть… если я перестану выглядеть так, будто скорблю… то и чувствовать это буду не так сильно.

Я вытираю глаза.

Сообщение доставлено.

Снова беру телефон, потому что еще не готова останавливаться.

Не готова отпускать.

Отправлять следующее сообщение я не стану, но могу его напечатать.

Могу хотя бы где-нибудь это произнести.

Пусть только для себя.

Возможно, мне станет легче.

Рут: Прости меня, пожалуйста, прости, но, кажется, я влюбляюсь в твоего мужа.

Вот.

Я это сказала.

И теперь хочется сказать еще больше.

Рут: Теперь я понимаю, почему ты его любила, Мария. Я всегда была тебе хорошей сестрой. Никогда не позволяла себе смотреть на него иначе, чем на брата. Но господи, какой же он сексуальный. Он смешной. Нежный. Работает как проклятый. И рядом с ним я чувствую себя в безопасности. Мне нравится, какой я становлюсь рядом с ним. Нравятся мои чувства.

Палец зависает над крестиком.

Просто удали.

Удали.

Но когда я пытаюсь это сделать, телефон зависает. Экран блокируется, корпус становится горячим.

Опять перегрелся.

Я забыла, что в последнее время такое случается.

Ох, черт.

Блядь.

Теперь сообщение невозможно удалить.

Паника разгорается в груди огнем.

— Ах ты, тупой гребаный…

Поэтому я перехожу к радикальным мерам. Зажимаю кнопку питания и удерживаю, пока экран не гаснет.

Телефон выключен.

Полностью.

Я дышу так, словно только что пробежала марафон. Руки дрожат.

Хорошо.

Все нормально.

Нужно рассуждать рационально.

Во-первых, даже если сообщение отправилось, какова вероятность, что он увидит его немедленно?

Во-вторых, если выключить телефон, разве отправка не остановится?

В-третьих, что самое страшное может произойти?

Худший вариант?

Он прочитает.

Поймет, что я в него втрескалась.

И не ответит взаимностью.

Пиздец.

Моей.

Гребаной.

Жизни.

Я снова включаю телефон.

Желудок скручивается.

Открываю сообщения.

И кричу.

Вслух.

— Нет! О боже.

Сообщение отправлено.

Гребаное сообщение отправлено.

Черт, черт, блядь, черт.

Я быстро набираю Вадьку. Нужно попасть к нему домой. Найти телефон Марии.

Удалить сообщение.

Пытаюсь удалить его со своей стороны, но на экране появляется лишь уведомление: Это сообщение может быть удалено не у всех участников переписки.

Прекрасно.

Гребаная бесполезная функция.

Он отвечает совершенно спокойно и непринужденно.

— Привет, что случилось? Мы еще не выехали. Ты в порядке?

Господи, разумеется, это его первая мысль.

Ты в порядке?

Да.

Все хорошо.

Нет.

Ничего не хорошо.

— Может, я сама приеду к тебе? Необязательно забирать меня на ужин. Можем придумать что-нибудь другое.

Вот.

— Ну… — медленно начинает он. — Я уже пообещал Луке, что отведу его туда, где подают картошку фри и молоко в стаканчиках в форме животных.

— …Есть заведение, где молоко подают в стаканчиках в форме животных?

Я тоже такой хочу.

Черт.

Сосредоточься.

— Здорово. Но после можем вернуться к тебе, если хочешь. Немного посидим, посмотрим фильм. Уложим Луку спать. Ну, понимаешь? Чтобы это было похоже на настоящий семейный ужин, а не на торопливую встречу посреди дня.

Я быстро отправляю Зое сообщение с просьбой о помощи и рассказываю столько, сколько успеваю.

Зоя: О боже. Я разберусь. Знаю, что телефон по-прежнему у него. Возможно, мне удастся его найти: Рафаил отслеживает все наши устройства, а номер Марии входил в семейный тариф. Сохраняй спокойствие.

Хорошо.

Все еще может обойтись.

Я справлюсь.

Я напряженно смотрю в окно, пока наконец не замечаю их. Вадька как раз подъезжает. Не успеваю добраться до двери, а он уже вышел из машины и отстегивает Луку от детского кресла.

Подождите.

У Луки в руках цветы?

О боже.

Да.

Этот маленький мальчик действительно держит цветы.

Я открываю дверь и вижу его на пороге — с гордой улыбкой и красочным букетом в маленьких ручках. Позади стоит Вадька и выглядит… немного смущенным.

Если честно, это самая удивительная часть происходящего.

Я никогда не видела у него такого мальчишеского обаяния.

— Вадька, — с улыбкой произношу я, пока сердце совершает медленный, невесомый кувырок. — Я сама вышла бы к машине. Необязательно было отстегивать Луку и все такое.

Вадька серьезно пожимает плечами. Хмурит брови и взъерошивает волосы сына. От него естественно исходит тихая защитная сила.

Горло сжимается.

Почему-то, когда я вижу, как он обращается с маленьким сыном, моя собственная потребность в защите, заботе и любви становится еще острее.

— Я должен научить его быть мужчиной, — говорит Вадька так, словно это очевиднейшая вещь на свете. — Настоящий мужчина не ждет свою женщину у обочины. Он подходит к двери. Лука, открой дверь перед тетей. Помоги ей сесть.

Мое сердце окончательно сдается.

— Правильно, — торжественно кивает Лука, словно десятки раз репетировал эту фразу. — И приносит ей цветы. Ты такая красивая, тетя. Такая-претакая красивая.

Он сияя протягивает букет, а на щеке появляется та самая ямочка — тайное оружие, которым он прекрасно умеет пользоваться.

Я приседаю, целую его милую щечку и обнимаю так крепко, что не хочется отпускать.

— Ты сам выбрал для меня цветы?

— Нет, — с детской честностью отвечает он. — Папа выбрал. Но он сказал, чтобы я их тебе принес.

Я пытаюсь сдержать улыбку, но она все равно прорывается.

Поднимаю взгляд на Вадьку и клянусь…

Клянусь, он краснеет.

Огромный, покрытый татуировками силовик в кожаной куртке, разъезжающий на мотоцикле, стоит на моем крыльце и краснеет, потому что сын раскрыл его мягкую и нежную сторону.

Мое гребаное сердце.

— Тогда, пожалуйста, передай папе, что они прекрасны, — говорю я, подмигнув Луке.

— Она сказала, что они прекрасны! — кричит Лука Вадьке, подпрыгивая на месте, словно на пружинах.

— Я слышал, — отвечает тот низким, плавным голосом, в котором звучит тепло, доступное только Луке.

Он подмигивает мне, и внизу живота мгновенно разгорается опасное трепетание.

— Давайте поставим цветы в воду. Я найду вазу, а потом поедем ужинать. Слышал, там подают молоко в стаканчиках в форме животных?

— Стаканчики-животные! — сияет Лука.

Серьезно, детей настолько легко обрадовать?

— Мы пойдем с тобой, — говорит Вадька, направляясь следом за нами.

Но я не хочу впускать их внутрь.

Я не успела прибраться.

Мария постоянно ворчала из-за моего беспорядка. Сама она всегда была безупречной и собранной — словно ожившая картинка из Pinterest.

Но и у меня не полный кошмар.

Есть корзина с бельем, пара стаканов в раковине, покосившаяся башня нераспечатанных писем и, да, несколько пакетов с покупками, которые я еще не разобрала.

Просто видно, что здесь живут.

Не грязно и даже не хаотично.

Пока я вожусь с цветами, замечаю, как Вадька смотрит на входную дверь, словно она лично его оскорбила. Трогает замок, осматривает окна, оценивает дверную коробку с тем суровым выражением, которое ясно говорит: он недоволен.