Проверяю время.

Он на работе.

Зная Вадьку, телефон Марии наверняка находится у него. Сегодня Лука с Зоей, а новая няня должна проходить испытательный день.

Я нажимаю на имя сестры.

С трудом сглатываю, игнорирую жестокую вспышку боли в груди и совершаю вызов.

В носу начинает щипать, глаза наполняются слезами.

Пока идут гудки, я желаю невозможного.

Хочу, чтобы она ответила, как отвечала всегда: — Привет, красавица.

В нашем детстве любви и похвалы было мало. Добрые слова выдавались редко и маленькими порциями.

Но Мария…

Она всегда следила, чтобы я знала: меня любят.

Каждый раз называла красавицей.

Разумеется, она не отвечает.

Звонок переходит на голосовую почту.

Ее голос.

Все еще здесь.

Сильный, нежный и каким-то образом такой живой.

— Привет! Прости, что не ответила. Ты знаешь, что делать. Надеюсь, у тебя будет прекрасный день.

Кто-то мог бы назвать это обычной стандартной фразой.

Но не я.

Я знала: каждое гребаное слово она говорила искренне.

Я сжимаю пальцами переносицу и позволяю боли захлестнуть меня.

Не знаю, что еще делать.

Сигнал.

Пора оставить сообщение.

— Привет, — тихо начинаю я. — Наверное, какая-то часть меня хочет верить, что ты это получишь. Может, на небесах есть голосовая почта. Не знаю. Я даже не уверена, что верю в подобные места… Но если они существуют, ты точно там. Если туда вообще кто-то попадает, то ты обязательно попала.

Я замолкаю.

Сглатываю.

Мне столько всего хочется ей рассказать.

Что Лука становится выше. Что его глаза все сильнее напоминают ее.

Что после ее смерти я не купила себе ни одной новой вещи — ни одежды, ни обуви, вообще ничего. Даже не могу зайти в магазины, где мы раньше вместе делали покупки.

Что заработала какую-то дурацкую инфекцию, потому что постоянно страдаю от обезвоживания. Звучит безумно, но я отказываюсь ходить в туалет на работе — ведь именно там она умерла.

Что хочу уволиться, но это кажется предательством. Будто я отказываюсь от нее и ухожу из последнего места, где она находилась.

Что меня тянет к ее мужу, и это пугает.

Что, по-моему, он чувствует то же самое.

Но я не говорю ничего из этого.

Потому что, возможно, разговариваю с пустотой.

А возможно, кто-нибудь услышит.

— Я скучаю. Так сильно по тебе скучаю, — шепчу я. — И прости меня. Прости, что попросила тебя приехать в тот бар. Прости за все.

А то, чего я не произношу вслух, — тайна, застрявшая в груди, — вызывает сильнейший стыд:

Прости, что я влюбляюсь в твоего мужа.

Теперь я понимаю, почему ты его полюбила.

— Я люблю тебя, — выдыхаю я. — Так сильно.

И завершаю звонок.

Я хотя бы могу принять душ.

Смыть с себя этот день.

Смыть горе — пусть всего на несколько минут.

Я забираюсь под душ. Мою голову. Наношу кондиционер. Очищаю лицо средством из маленького флакончика, который Мария подарила целую вечность назад, а я так ни разу и не открыла. Чищу зубы. Брею ноги.

И разумеется, так сильно режу лодыжку, что приходится наклеить пластырь и зашипеть сквозь зубы.

Болит, сука, невыносимо.

Когда я вытираюсь полотенцем, лежащий возле раковины телефон вибрирует.

И, как всегда, я смотрю на него с той же иррациональной надеждой: вдруг сообщение от нее?

Хотя прекрасно знаю, что этого не произойдет.

Говорят, это нормально.

Скорбь так действует на людей.

Но я до смерти устала от этой ее части.

Провожу пальцем по экрану.

Вадька.

Сердце болезненно вздрагивает.

Я скучаю по ней.

Вадька: Эй, куда ты пропала? Мы по тебе скучаем. Ты в порядке?

Мы.

Они по мне скучают.

Не только Лука.

Вадька тоже.

Разумеется.

Я — живая нить, связывающая его с покойной женой. Последнее, что от нее осталось.

Я не сержусь на него за это, но все же хочу, чтобы он скучал именно по мне, а не по тому, кого я олицетворяю, и не по утешению, которое это способно ему принести.

Я печатаю ответ: Привет. Со мной все хорошо. Просто много работаю и разбираюсь с делами. Нужно постричься.

Вадька: И поменять масло.

Я практически слышу его голос. Низкий, насыщенный — тот самый звук, который теперь преследует меня во снах.

Мы обсуждаем стрижку и замену масла.

Дальше начнем говорить о погоде или о цене молока.

Господи.

Замена масла.

Я ухмыляюсь.

Рут: Да, наверное, и этим тоже стоит заняться.

Вадька: Лука каждый день тебя спрашивает. Когда ты снова будешь свободна?

Сердце сильно ударяется о ребра.

Я медлю, а затем печатаю: Я свободна сейчас. Как дела с новой няней?

Вадька: Пока не знаю. Стараюсь не судить слишком быстро. Но она кажется… строгой.

Почему я сразу об этом не подумала?

Вадьке не понравится няня со старыми школьными представлениями о воспитании. Это не в его стиле. Он повзрослел и изменился. Теперь не хочет, чтобы рядом с Лукой находился кто-то подобный.

Ему нужен другой человек.

Кто-то лучше, тот, кто будет любить Луку так же сильно, как его мать.

И точка.

Вадька: Но я дам ей еще немного времени. Она только начала. Луке она не нравится.

Замечательно.

Неужели собственные эгоистичные, запутанные чувства помешали мне вынести справедливое решение? Я слишком быстро ее осудила? Думала о себе, а не о потребностях Луки?

Да.

Именно так я, блядь, и поступила.

Плохо. Да… дай ей пару дней и посмотри, что получится. Может, она немного смягчится. Эм… А что с ирландцами?

Вадька: Об этом лучше поговорить лично. Но если коротко… тихо.

Рут: Это хорошо?

Вадька: Лично, Рут.

Сердце пропускает удар, а потом переворачивается в груди, словно пытается вырваться на свободу.

Я показываю телефону язык, как влюбленный подросток.

Вспоминаю, как он шлепнул меня по заднице той ночью, когда мы делили кровать. Как все тело вспыхнуло, словно под кожей подожгли фитиль.

Как мысли полностью отключились, оставив лишь чистые ощущения.

Вадька: Сегодня ранний ужин?

Рут: Да. Пожалуйста. Я буду рада.

Вадька: Я заеду за тобой. Увидимся через час?

Рут: Идеально.

Вадька: До встречи.

Я кладу телефон и смотрю на свое отражение.

Волосы собраны в небрежный пучок. На мне футболка, под которой нет бюстгальтера. Я не приводила в порядок брови уже… даже не помню сколько.

И… о боже.

Это седой волос на подбородке?

Какого, блядь, хуя?

Когда он там появился?

Одежда холодная и немного задубевшая. Она старая и сидит уже не так, как раньше.

Если честно, ничего удивительного.

Я ношу вещи, пока они не развалятся. Ненавижу покупать одежду. Всегда ненавидела. На свете существует разве что пара занятий, которые мне неприятнее шопинга, и это о многом говорит.

Мне нравилось ходить по магазинам только с Марией, потому что она превращала это в игру. В то, над чем мы могли вместе смеяться. Она делала покупки терпимыми и даже веселыми.

Мария была выше и стройнее меня, поэтому мы никогда не обменивались одеждой.

Но господи, как бы мне этого хотелось.

Я отдала бы все за какую-нибудь ее вещь, в которую можно завернуться и крепко прижать к себе.

Как в броню.

Как в утешение.

Хоть что-нибудь.

Я натягиваю черные легинсы и черную футболку.

И уже слышу в голове голос сестры, с любовью отчитывающий меня: — Тебе нужны цвета, красавица. Ты каждый день одеваешься так, словно носишь траур.

Теперь так и есть.

Возможно, только ее голос способен убедить меня примерить что-нибудь кроме этой черной брони, в которой я постоянно живу.

Я больше не хочу оставаться здесь.

Не хочу застывать во времени.

Мы что, в старой Италии, где траур полагалось носить всю жизнь?

Я буду оплакивать сестру — свою лучшую подругу — до самой смерти.

Но скорбь не означает, что я должна перестать жить.