Я поднимаю руку и обхватываю ее затылок.

Медленно притягиваю к себе.

На этот раз никакого огня.

Никакого обжигающего до синяков жара или потребности, заточенной горем.

Только тишина.

Мои губы благоговейно касаются ее губ.

Словно она — нечто святое.

А я ее недостоин.

Мягко.

Медленно.

Словно весь мир может подождать.

Когда я наконец отстраняюсь, то прижимаюсь лбом к ее лбу. Мой голос едва слышен, лишь хриплый шепот: — Значит, люлька.

— Я люблю тебя, — шепчет она.

Я целую ее в губы, затем в шею, спускаюсь к животу и снова поднимаюсь выше.

— И я тебя люблю.

ЗОЯ

Мария научила меня обходить трекеры. Никто не умел делать это лучше нее — точная, параноидальная и слегка гениальная.

Она никогда не хвасталась и не подвергала себя опасности. Просто незаметно заботилась о том, чтобы при необходимости суметь исчезнуть.

Только она по-настоящему знала как.

Теперь Рут тоже кое-что умеет, но не все.

Не так, как я.

Я беру телефон и прячу его в полую спину плюшевого медведя, которого держала именно для этой цели. Кладу игрушку под одеяло на кровати. Затем достаю одноразовый телефон, проверяю биометрические модули, встроенные в браслет на запястье, и устанавливаю шарик-приманку на место.

Проверка оружия.

Все готово.

Рафаил может быть чрезмерно заботливым и властным, но он, черт возьми, позаботился о том, чтобы я умела обращаться с оружием.

Они приближаются.

И это будет гребаная бойня.

Ирландцы убьют их.

Всех до единого.

А Рут здесь.

Лука здесь.

И именно сегодня — именно в эту гребаную ночь — Рут попросила меня купить тест на беременность.

У нас недостаточно огневой мощи, чтобы их сдержать. У меня нет времени убеждать братьев.

Но если я смогу рассредоточить ирландцев…

Я принимаю решение и звоню Рафаилу.

Ненавижу ему лгать.

Господи, кажется, прежде я ни разу ему не солгала.

Но первым звоню именно ему.

— Уже еду, — без малейших колебаний говорит он. — Направляюсь к складу. Полностью заблокируй дом.

Я позволяю себе вдохнуть.

Всего на секунду.

А затем звоню всем остальным. Обманом заставляю их оставаться в безопасности. Не даю им изображать героев и подвергать опасности невинных людей.

Каждый разговор короткий.

Каждый ответ мгновенный.

Они мне доверяют.

Я не могу — не стану — предавать это доверие.

Я сажусь в машину и мчусь к бару.

Знаю, что увижу.

Уже знаю.

И не хочу этого видеть.

Но вот они.

Каждый ублюдок до единого.

Заметив меня, здоровый бородатый рыжий хватает меня и рывком тащит вперед, мертвой хваткой сжимая руку.

Он убьет его за это.

Он, блядь, точно его убьет.

Я не могу пошевелиться. Уже открываю рот, чтобы закричать, когда сквозь хаос прорывается глубокий, властный голос: — Убери от нее свои гребаные руки.

Голос тихий и смертоносный, хриплый от ярости и огня.

Это он.

Сердце бьется о ребра.

Его тяжелые шаги грохочут, словно падающие наковальни. Он достает оружие…

И они начинают падать.

Я знала, что это произойдет, но все равно не готова к тому, как они кричат и умоляют сохранить им жизнь.

А он без колебаний нажимает на спуск.

Боже мой.

Один за другим. Они пытаются бежать. Умоляют. Истекают кровью. Они ему доверяли. Но он казнит их холодно и методично.

— За предательство.

Выстрел.

— За вашу ложь и воровство.

Последнего он не торопится убивать.

Не спешит. Действует обдуманно.

— За то, что посмел, блядь, к ней прикоснуться.

Когда падает последнее тело и кровь разливается вокруг их ботинок, словно масло, звонит его телефон.

Он встречается со мной взглядом и поднимает один палец.

Безмолвный приказ.

Я прислоняюсь к стене, колени подкашиваются. Дыхание застревает в горле, поглощая крик.

А затем он отвечает: — Да.

На другом конце рычит мужской голос.

Ирландец.

— Что произошло?

— Плохие разведданные, — гладко отвечает он. — Здесь оказалась горстка русских. Я не смог их сдержать.

Его голос напряжен и густ от эмоций.

— Они мертвы, босс. Все. Все наши люди. Все, кто участвовал в нападении.

Голос мужчины на другом конце дрожит от ярости и горя.

По-настоящему.

Ломается под тяжестью случившегося.

— Выжившие есть? Свидетели? Кто-нибудь видел, что ты сделал?

— Нет.

Он смотрит на меня, и я не отвожу глаз, пока голос в телефоне продолжает безжалостно допрашивать: — Хоть кто-нибудь остался в живых?

Я.

Я жива.

И если его босс узнает, что я здесь, то умру.

Его глаза прикованы к моим.

Прекрасные, сокрушительные.

Он присаживается передо мной и проводит большим пальцем по щеке. Затем подносит телефон ко рту и отвечает с окончательностью падающего лезвия гильотины: — Нет.