Но когда солнечный свет падает на лобовое стекло под нужным углом, я смотрю на свое отражение.

И на короткое мгновение ухмыляюсь.

Так ухмыляется девушка, пережившая горе и насилие. Похоронившая сестру и едва не похоронившая себя. Пробившаяся в объятия военачальника братвы и не сломавшаяся.

Никогда не думала, что проживу достаточно долго, чтобы опаздывать за ребенком в школу.

Мысль появляется как шутка, но горло все равно сжимается.

Я подъезжаю к школьному входу на пятнадцать минут позже. Учителя уже ведут к воротам последних детей. Одна из них — мисс Джина, с ясными глазами и короткими седыми кудряшками — улыбается, увидев, как я шагаю по дорожке.

— Рут! Вы только что разминулись. Его уже забрал ваш муж.

Я облегченно выдыхаю, но тут же моргаю.

Снова это слово.

Муж.

Оно должно казаться неправильным.

Но не кажется.

Вместо этого я приподнимаю бровь, поправляю ремень сумки на плече и улыбаюсь.

— А. Точно, — непринужденно говорю я, уже разворачиваясь. — Сегодня его очередь.

Конечно, он приехал.

Ответственный, все контролирующий, пиздец какой компетентный.

И я его люблю.

Так чертовски сильно.

Стоит мне увидеть его рядом с Лукой, и я просто растекаюсь лужицей, думая о том, что этот мужчина станет отцом моего ребенка.

Лучшего я не могла и желать.

Домой я еду без музыки. Тишина не тяжелая.

Просто наполненная.

Иногда мне все еще мерещатся призраки по углам. Но этот дом — наш дом — чист.

Безопасен.

Никаких пятен крови на полу. Никаких воспоминаний о ночи, когда погибла Мария. Никаких теней, пропахших старым горем.

Когда я открываю входную дверь, меня окутывает аромат чего-то теплого и чесночного. Тошнота уже прошла, и теперь я умираю от голода.

В конце концов, я ем за двоих.

Лука сонно обнимает меня, широко зевая, а затем исчезает в коридоре — перед ранним сном ему нужно немного отдохнуть в одиночестве.

Сердце болезненно сжимается.

Но останавливает меня все остальное.

Стол.

Зажженные свечи. Причем не ароматические, а настоящие, высокие, с воском, стекающим в изящные маленькие блюдца.

Хорошие тарелки.

Настоящие салфетки.

Тканевые, как в ресторане.

В доме идеальная чистота. Наверное, сегодня приходила клининговая служба. Все сверкает: отполированные полы, окна без единого пятнышка, в воздухе пахнет цитрусовым чистящим средством.

Мотоциклетная куртка Вадьки висит на крючке.

Ботинки аккуратно стоят у двери.

Я прохожу дальше и замираю.

Потому что он на кухне.

На нем темный лонгслив с рукавами, закатанными до локтей. Волосы влажные после недавнего душа, челюсть гладко выбрита. Он поворачивается ко мне с тем тяжелым, полуприкрытым взглядом молчаливого одобрения, от которого я каким-то образом до сих пор чувствую себя обнаженной.

На столе стоят тарелки. На одной — лосось на гриле и плов из дикого риса. Другая завалена продуктами, которые я смутно узнаю по приложению для беременных, скачанному две недели назад и удаленному через три дня.

Он замечает мой взгляд.

— Я погуглил, — просто говорит он, кивая на еду.

Уголок моего рта дергается.

— Я так и поняла.

Я оставляю сумку возле скамьи, снимаю куртку и выдыхаю.

В кои-то веки мне никуда не нужно спешить.

Не нужно оглядываться.

Не нужно справляться со всем в одиночку.

Он протягивает стакан воды.

— Важно поддерживать водный баланс.

Я прищуриваюсь.

— Ты что… вьешь гнездо?

— Нет. Я защищаю своего ребенка.

Он ухмыляется.

Мои брови взлетают, но я не спрашиваю, кого именно из нас он имеет в виду.

— Своего ребенка?

Он уже отодвигает для меня стул.

— Веди себя прилично, маленькая вредина.

Я смеюсь, но теперь смех звучит мягче. Пальцы касаются края стакана.

В груди растет что-то теплое.

А когда он садится не напротив, а рядом и прижимается бедром к моему, словно именно там ему и место, тепло разгорается, как пламя на сухом дереве.

Некоторое время мы едим молча. Слышен лишь редкий звон столовых приборов. За окном с тихим гудением зажигаются уличные фонари. Где-то дальше по улице лает собака.

А потом он тихо и благоговейно протягивает руку и кладет ладонь мне на живот.

Я замираю.

Горло сжимается.

Его ладонь широкая, теплая, надежная. Он ничего не говорит. Даже не смотрит на меня.

Только наблюдает за собственной рукой, накрывшей мой округлившийся живот.

Я медленно выдыхаю.

— Я просто не знаю, как с этим справлюсь. Не уверена, что смогу стать хорошей матерью…

Он поднимает на меня глаза.

— А я в тебе уверен. И ты не одна.

Больше он ничего не говорит.

И мне больше ничего не нужно.

Потому что это не тот мужчина, который когда-то напивался, чтобы уснуть на диване.

Не силовик, без колебаний пускающий пули людям в головы.

И даже не скорбящий вдовец, который раньше вздрагивал при виде меня.

Это Вадька.

Мужчина, который накрывает стол, зажигает свечи и изучает полезные продукты, пока город спит.

Мужчина, благоговейно держащий ладонь на моем животе.

И каким-то невероятным образом я ему верю.

Позднее, когда посуда вымыта, а Лука крепко спит, я стою перед зеркалом и чищу зубы. Вадька подходит сзади, обвивает руками мою талию и снова кладет ладонь на живот.

Я прислоняюсь к нему.

В зеркале наши глаза встречаются.

Вместе мы похожи на нечто заново восстановленное, и несломленное.

ВАДЬКА

На коробке было написано:Требуется сборка.

Она лгала.

Детали кроватки разбросаны по полу детской — планки из светлого дерева, непонятные винты и расплывчатые схемы, похожие на древние иероглифы. На полу валяется инструкция, согнутая и брошенная после четвертой страницы, потому что ее явно писал человек, ни разу в жизни не державший в руках гаечный ключ.

Я стою на коленях посреди этого хаоса, нахмурив брови. Одной рукой удерживаю наполовину собранную боковую стенку, другой с хирургической точностью затягиваю болт.

Детская почти готова.

Позади меня Рут прислонилась к дверному косяку, сложив руки на животе. Она босиком, в одной из моих футболок, завязанной узлом на бедре. Волосы растрепаны, а глаза невозможно мягкие.

Последние несколько минут она ничего не говорит.

Просто наблюдает.

Молча.

Задумчиво.

— Ты и правда это делаешь, — бормочет она. — Силовик братвы превратился в сборщика детских кроваток. Мы вступаем на неизведанную территорию.

Я ворчу, но улыбаюсь.

Она подходит ближе, босые ступни бесшумно ступают по ковру. Пальцы скользят по верхней перекладине кроватки, а затем опускаются на мое плечо.

— Знаешь, — тихо и дразняще говорит она, — ребенок здесь спать не будет.

Я моргаю.

— Что?

Она улыбается так, словно ответ очевиден.

— Никаких отдельных комнат. Я не собираюсь в два часа ночи тащиться через весь дом с орущим младенцем, пока ты притворяешься, что ничего не слышишь.

Я приподнимаю бровь.

— То есть мы… поставим кроватку в нашей спальне?

Какого хуя?

А у нас вообще будет хоть какая-нибудь личная жизнь?

Она качает головой.

— Не-а.

Проходит мгновение.

Затем она мягко добавляет: — Ребенок будет спать с нами в комнате. В люльке.

Несколько секунд я смотрю на нее, а потом перевожу взгляд на недостроенную кроватку, словно та меня предала.

Рут смеется, прикрыв рот ладонью.

Я тихо рычу и сажусь на пятки.

— Столько работы — и теперь она будет стоять для красоты.

— Ты еще поблагодаришь меня, когда в три часа ночи придется вставать на кормление, — сладко говорит она.

Я шумно выдыхаю.

— Будем вставать по очереди.

— Ну конечно.

Она подходит ближе и опускается на колени рядом со мной.

Я просто смотрю на нее.

На то, как ладонь инстинктивно ложится на округлившийся живот. Как меняется ее дыхание, когда я наклоняюсь ближе, словно она чувствует меня еще до прикосновения.