Ответа нет.

Слышу, как она шмыгает носом. Бешено колотящееся сердце немного успокаивается, но не до конца.

Я медленно открываю дверь.

Она стоит посреди ванной босыми ногами на плитке.

Дрожит.

В руках пластиковая палочка, словно только что взорвавшаяся у нее в ладонях.

И мое сердце останавливается.

Погоди.

Что?

Она поднимает глаза, губы приоткрываются.

— Тест положительный, Вадька.

И начинает плакать. Она моргает, и по щекам катятся крупные горячие слезы. Шмыгает носом, а я не способен мыслить ясно.

Делаю шаг вперед, и она вздрагивает — не отступает, а словно сжимается внутри, готовясь услышать от меня что-нибудь.

Что-нибудь жестокое.

Потрясенное.

Холодное.

Но я молчу.

Просто смотрю на нее.

На эту взрывную женщину, ради которой я горел.

На острую, как нож, выжившую, которая вынесла больше, чем способна выдержать одна душа.

На девушку, никогда не верившую, что ей позволят быть нежной.

А теперь она носит в себе будущее, которого никто из нас не планировал.

Ребенка.

Нашего.

Она пытается что-то сказать. Я вижу, как слова рвутся наружу — возможно, извинение или щит, замаскированный под сарказм, страх или шутку.

Но я ее перебиваю.

Не словами.

Объятиями.

Я притягиваю ее к себе. Крепко. Неистово. Словно она может исчезнуть, если я не удержу.

— Ребенок? Боже мой, Рут. Ты беременна, малышка?

Я сжимаю ее так сильно, что она задыхается, и мне приходится немного ослабить руки.

Она не сопротивляется.

Просто тает в моих объятиях.

Прямо там, в ванной, под холодным светом, посреди теплой тишины, Рут наконец отпускает себя.

Обнимает меня.

Прячет лицо у меня на груди.

И рыдает.

— Я не хотела, чтобы это произошло, — шепчет она надломленным голосом.

— Знаю.

Конечно, мы этого не планировали.

— Я даже не понимаю, как это случилось. Я принимаю противозачаточные, но… я не знаю, что должна сейчас чувствовать…

— Тебе не обязательно знать, — тихо говорю я. — Мы во всем разберемся.

— На нас все еще охотятся.

— Я с этим покончу.

— Ты не можешь этого обещать.

Я слегка отстраняюсь, чтобы посмотреть ей в глаза.

— Могу. И обещаю. Потому что теперь дело не только в роде. Не в братве. Не в войне.

Я кладу ее ладонь себе на грудь.

Позволяю почувствовать, что она со мной сделала.

— Теперь дело в нас.

Она делает глубокий, судорожный вдох.

Затем тянется вверх… и целует меня.

Я обхватываю ее лицо ладонями, прижимаюсь губами к ее губам, и сердце переполняет такое счастье, что я оказываюсь на седьмом небе.

Ребенок.

А потом она отстраняется и снова заходится рыданиями. Кладет голову мне на грудь и плачет глубоко, мучительно, содрогаясь всем телом.

— Рут, — мягко говорю я. — Тс-с. Все будет хорошо. Ты хочешь этого ребенка? Ты этого боишься? Ты…

— Дело не в этом. — Она шмыгает носом. — Я просто… Как мне… Это неправильно, Вадька.

Ее голос ломается, и она начинает выть.

— Я забрала жизнь своей сестры, и это несправедливо. Не я должна рожать твоего ребенка. Это должна была быть она. Мария. Я появилась, когда ее не стало, и… заняла ее место. Украла ее жизнь. Я никогда себя за это не прощу.

— Господи, Рут. Нет, малышка. Нет. Иди ко мне.

Я наклоняюсь, подхватываю ее на руки и несу к небольшому кожаному диванчику, стоящему в углу гостиной.

Сажусь и прижимаю ее к себе.

Позволяю выплакаться.

Держу у груди и тихонько покачиваю. Когда моргаю, мои собственные гребаные слезы присоединяются к ее слезам. Я качаю головой, пытаясь облечь в слова то, что сердце уже знает.

— Ты не забрала ничего, что тебе не принадлежало, Рут. Ничего. Позволь спросить тебя. Если бы Мария знала, что тебя любят так глубоко, всем сердцем, без всяких условий, что бы она сказала, малышка?

Рут шмыгает носом. Я перебираю пальцами ее волосы.

— Она хотела бы, чтобы я была счастлива. Чтобы рядом был человек, который… любил бы меня.

— А я люблю тебя, Рут. Так сильно, блядь. А этот ребенок? Да, неожиданный. Но нежеланный? Никогда, малышка. Никогда.

Я неистово ее целую.

— Этот малыш принесет новую жизнь.

Она вздыхает.

— Наверное, мне понадобится время, чтобы все это осмыслить…

Я пожимаю плечами.

— Похоже, у тебя есть как минимум… сколько? Восемь? Восемь с половиной месяцев?

Она улыбается.

— Да. У нас есть.

Рут расправляет плечи.

— Тебе лучше? — спрашиваю я теперь, когда она перестала рыдать и выглядит спокойнее.

Свободнее.

Она кивает.

— Кажется, да.

— Хорошо, — шепчу я, наклоняясь для поцелуя.

Я никогда в жизни не хотел ее так сильно.

Она носит моего ребенка. Моя женщина носит моего ребенка. И я хочу ее просто пиздец как сильно.

Словно мы слишком долго ждали этого мгновения, я снова наклоняюсь и целую ее. Сначала медленно, пробуя сладость губ и чувствуя, как она выдыхает мне в рот.

И все остальное исчезает.

Это не просто поцелуй.

Это обещание.

Наш ребенок.

Осознание накрывает меня сильнее, чем я мог ожидать. В это мгновение все угрозы за пределами защищенного дома отступают. Это не просто поцелуй.

Это клятва.

Наше будущее.

И оно обрушивается на меня волной, приближения которой я не заметил.

Возможно, при других обстоятельствах мы бы не торопились. Двигались медленно и обдуманно. Позволили горю и страхам отступить, как песку, который смывает с берега, пока не нашли бы друг друга целыми.

Но теперь между нами зарождается ребенок — неразрывная связь, которая немедленно придает смысл тому, кто мы и что значим друг для друга.

Мы справимся.

Обязаны.

Она прижимается ближе, медленно и уверенно проводя ладонями по моей груди. Пальцы раскрываются, словно она пытается запомнить ровное биение моего сердца.

Я углубляю поцелуй, жаждая большего и помня, что она носит моего ребенка. Ее тело тает в моих объятиях. Между нами нарастает жар, член ноет от желания наполнить ее, заявить на нее права, напомнить, кто она и кому принадлежит.

Я отстраняюсь лишь настолько, чтобы вдохнуть. Слова вырываются обнаженно, голос охрип.

— Господи, как же сильно я тебя хочу, Рут. Пиздец как сильно.

Уголки ее губ приподнимаются в дразнящей улыбке, но глаза потемнели, зрачки расширены от желания. Когда она снова тянется ко мне, в движениях пальцев чувствуется почти отчаянная потребность.

— Тогда возьми меня, пожалуйста. Всю. Я тоже тебя хочу.

Она берет меня за руку, и я веду ее в спальню.

В наших движениях нет ничего лихорадочного. Никакой спешки или отчаяния. Только тихая, тлеющая потребность, пульсирующая между нами.

Я опускаю ее на простыни.

Пульс грохочет.

Член пульсирует.

Меня подстегивает знание, что она нуждается в этом не меньше меня.

Несколько мгновений я просто смотрю на нее, лежащую передо мной. Грудь вздымается, губы опухли от поцелуев.

Она до невозможного прекрасна.

Моя.

Я опускаюсь к ней — бережно, но уверенно, понимая, что нервы у нее, вероятно, обострены, а тело стало чувствительнее. Провожу ладонями по изгибу талии, полным бедрам, округлым бокам.

Ее кожа горячая, розовая. Я обвожу каждый изгиб, словно хочу навсегда его запомнить. Когда большой палец задевает затвердевший сосок под моей мягкой футболкой, ее дыхание обрывается. Не произнося ни слова, я задираю футболку и снимаю, полностью обнажая ее перед собой. Ее спина выгибается навстречу мне, пока я не спеша целую, облизываю и посасываю кожу.

Плечи и грудь. Соски и пупок. Тело отвечает на каждое прикосновение так, словно создано для этого. Создано для меня. Я не тороплюсь, дразню и изучаю, наслаждаясь нашей близостью и взаимной потребностью. Опускаюсь губами к ее бедрам, рывком стягиваю трусики и развожу ноги.

— Вадька, — шепчет она.