— Эй. Какого черта ты здесь делаешь? — огрызаюсь я. Это мой дом. — Ты разве не работала прошлой ночью?

Она закатывает глаза.

— Неважно. Я могу обходиться почти без сна. И вообще, я не смогла уснуть из-за того, что услышала о Луке.

Я удивленно моргаю. О чем она, блядь, говорит?

— С Лукой что-то происходит, о чем мне следовало бы знать?

Она скрещивает руки на груди.

— Ты правда не знаешь? Господи, Вадька, моя сестра пришла бы в бешенство.

Когда Мария была жива, я почти никогда этого не замечал — едва ли вообще задумывался о том, что они с Рут похожи. Мария была выше и стройнее, всегда собранная и организованная. Рут ниже ростом, зато ее фигура пышнее, а сама она непредсказуемая и порывистая. Но теперь, когда она стоит передо мной и разглагольствует черт знает о чем, я вижу сходство: тот же блеск в глазах, тот же маленький вздернутый нос, тот же упрямо выставленный подбородок. Даже непослушная прядка у нее торчит там же, где у Марии, — над правым глазом.

Я отворачиваюсь. Нельзя, блядь, думать об этом.

— Что ты слышала? — резко спрашиваю я.

Голос звучит жестко, но тихо и ровно. Именно так сохраняют контроль.Оставайся спокойным. Холодным. Отстраненным.

— Ты понятия не имеешь? Как можно этого не знать?

Она делает шаг ко мне. Мой взгляд сосредотачивается на ее губах — полных, блестящих и совершенно не похожих на губы Марии.

И слава богу.

Я снова отворачиваюсь.

Что-то в ее тоне — напряженном, хрупком — заставляет меня выпрямиться. Первым порывом хочется огрызнуться, но я сдерживаюсь.

Она резко выдыхает, проходит несколько шагов в глубь гостиной, а затем снова поворачивается ко мне.

— Какой-то тупой ублюдок вчера вечером пытался проследить за няней Луки от самого парка до дома. Она испугалась и уволилась.

Я молча смотрю на нее.

— Что? Какого хуя? Она уволилась и мне не сказала?

— Мне никто ничего не сказал, — повторяет Рут, и ее голос срывается.

— Не сказал тебе что? — Я качаю головой. — Очевидно же, ты знала, раз только что…

— Что ты нанял няню, совершенно чужого человека, присматривать за ребенком моей сестры! Зоя знала о няне. Судя по всему, та прибежала к Копыловым. Рафаил тебе не сообщил?

Я провожу рукой по волосам и качаю головой.

Рут упирает руки в бока.

— Где твой телефон, Вадька?

Проверяю карманы. Нет. Снова провожу рукой по волосам и осматриваю гостиную.

Господи, здесь настоящий свинарник.

Подхожу к дивану, переставляю корзину с бельем и едва не спотыкаюсь о туфли Луки.

— Мне никто ничего не сказал. Я бы разобрался, — цежу сквозь зубы.

— Правда? — спрашивает Рут, перекладывая бумаги, нераспечатанные письма, пустые бутылки из-под воды и бумажные тарелки. — Потому что с моей точки зрения ты здесь, похоже, вообще ни с чем не справляешься.

Я выпрямляюсь и расправляю плечи.

Не дождется. Эта маленькая фурия не будет врываться в мой гребаный дом и отчитывать меня.

— Ты находишься в моем доме, — напоминаю я тихим голосом, полным угрозы. — Ты не можешь просто ввалиться сюда и разговаривать со мной в таком тоне. Уходи, Рут.

Ее челюсти сжимаются.

— Нет. Я хочу увидеть племянника.

— Тогда, блядь, перестань читать мне нотации. — Я качаю головой. — Господи. Мужчина потерял жену. Ему даже немного развалиться на части нельзя?

— Когда у него есть ребенок — нет.

Грудь обжигает жаром, пока мы продолжаем перебирать и разбрасывать вещи в поисках телефона.

— С Лукой все нормально. Я забочусь о своем сыне.

Она смотрит на меня — по-настоящему смотрит, — и что-то меняется. Ярость не исчезает, но мерцает и превращается в другое чувство.

Более печальное.

— Я знаю, что ты тонешь, Вадька, — произносит она тише. — Знаю, каково это. Но Лука не тонет. И мы ему нужны.

Эти слова бьют кулаком под ребра. Глаза жжет, горло сдавливает.

Я открываю рот, чтобы ответить, но не могу. Заговорю — и разрыдаюсь, как гребаный младенец.

Рут смягчается.

— Вот твой телефон, — говорит она, протягивая его мне.

Он и правда разрядился и выключился.

— Разрядился, — вздыхаю я.

Едва эти слова слетают с губ, я морщусь.

— Поставлю на зарядку.

Она кивает и обхватывает себя руками, будто замерзла.

Будто пытается не рассыпаться.

Мне тоже знакомо это чувство.

— Где он? — шепчет она.

— Все еще спит, если твоя истерика его не разбудила.

Она закатывает глаза.

— Тогда я останусь, пока он не проснется. Если только ты не собираешься позвонить на работу, сказаться больным и сообщить Рафаилу, что сегодня не придешь. В конце квартала. После того как вчера вечером кто-то угрожал твоей чертовой няне.

Мне следует велеть ей уйти. Она не имеет права вмешиваться. Это мой бардак.

Но Лука — ее племянник, а мне действительно нужно встретиться с Рафаилом.

— Ладно. Мне нужно принять душ.

Я машинально смотрю в сторону комнаты Луки. Я уже черт знает сколько времени не мог спокойно принять душ, не беспокоясь о том, где он и что ему от меня понадобится. Приятно, когда в доме есть еще один взрослый, даже если этот взрослый плюется в меня ядом.

Я знаю Рут почти столько же, сколько знал Марию. И мне доподлинно известно: она быстро вспыхивает, но так же быстро остывает, а сердце у нее огромное.

Черт, возможно, ей даже полезно было меня отчитать.

Я собираюсь уйти, но что-то внутри велит остановиться. Обернуться и спросить, как она. Может, обнять ее или сделать еще что-нибудь… то, что сделал бы брат. Вдруг именно сейчас ей это нужно?

Но когда я поворачиваюсь, она уже на полпути к кухне, с метлой в руке. Я смотрю ей вслед, открываю рот, собираясь заговорить, но лишь качаю головой и иду в ванную.

На цыпочках захожу в спальню. Лука пробрался сюда среди ночи и теперь лежит на животе, раскинув руки и ноги, с растрепанными волосами, запутавшись в простынях. Ему всего четыре, но уже понятно, что ростом он будет в меня, а худощавым — в свою маму.

Хорошо, что он спит. Я люблю его так сильно, что все внутри болит, но сейчас не хочу, чтобы он смотрел на меня глазами своей матери.

Оставляю дверь ванной приоткрытой, чтобы видеть его и присматривать за ним, пока раздеваюсь. Господи, как же мне нужен душ. От меня пахнет, как в те времена, когда я занимался спортом в колледже. Мария обычно морщила нос и отправляла меня мыться, поэтому я, естественно, валил ее с ног и целовал — потный и вонючий. Просто чтобы она начала отбиваться, а я мог одолеть ее и продолжить целовать.

Я улыбаюсь своим мыслям, бросаю одежду на пол и включаю душ.

Смотрю в щель приоткрытой двери. Лука по-прежнему крепко спит. Закрываю глаза и сжимаю переносицу пальцами.

Господи, мой малыш. Такой маленький — и уже потерял маму.

Я встаю под горячую воду, с благодарностью ощущая окутывающий меня пар. Шампунь закончился, поэтому выдавливаю на ладонь какую-то странную фиолетовую штуку для малышей и довольствуюсь этим. Моюсь быстро — хочется вернуться к сыну, а потом выбраться отсюда и отправиться на работу.

Рут не шутит. В конце квартала Рафаил спуску не дает, а моя работа-прикрытие в качестве владельца и генерального управляющего охранной компании «Блэк Лайн» означает, что мне предстоит предоставить ему отчеты.

Я мысленно ругаю себя за то, что окончательно расклеился. Рут права. В доме полный разгром, я не помню, когда в последний раз покупал продукты, а Рафаил надерет мне задницу за разрядившийся телефон.

Ненавижу чувствовать, что настолько потерял контроль.

Обычно я не такой.

Что-нибудь пробуждает воспоминание — и я застываю, уставившись в пустоту. Потом моргаю, прихожу в себя и обнаруживаю, что прошло несколько часов. Наверное, во время скорби время течет как-то странно.

Сколько вообще длится горе? Я думал, что к этому моменту мне станет легче. А Лука, похоже, почти не осознал потерю мамы. Несколько раз спрашивал о ней и плакал, когда она не возвращалась домой, но он слишком мал, чтобы по-настоящему понять: она ушла навсегда.