— Со мной все будет хорошо, — выдавливаю я, снова слабо улыбаясь, а затем поворачиваюсь и медленно, осторожно иду прочь.

Но с каждым шагом желание оказаться рядом с ним становится все тяжелее. Я хочу в дом Вадьки, хочу слышать смех Луки, а больше всего — хочу самого Вадьку.

Но сегодня дорога домой кажется слишком долгой.

Достав телефон, я вижу сообщения от Вадьки — как и следовало ожидать, злые, резкие и собственнические. На работе я не отвечаю на сообщения, поэтому пишу ему уже по пути к выходу.

Рут: Мне нужно было работать. Ты был занят. Ты знал, что мне нужно выйти на смену. Расслабься.

Вадька: Если бы ты знала, что врач сказал мне насчет нагрузки на ногу, то не предлагала бы расслабиться.

Он наверняка хотел добавить в конце — юная леди.

Строгий. Властный. Командир.

Рут: Ты сказал, что я в безопасности, Вадька. Сказал, что со мной охрана. И что ты тоже меня защитишь.

Вадька: И?

Рут: Значит, со мной все хорошо.

Вадька: Отлично. И домой ты поедешь со мной.

Я слышу, как кто-то впереди прочищает горло, и, подняв голову, едва не роняю телефон.

С трудом сглатываю.

— Да. Сегодня я поеду к тебе.

Но секса у нас не будет.

Эту часть я вслух не произношу. Не потому, что не хочу его, а потому, что секс всегда все усложняет.

А я не хочу все испортить.

Когда я, прихрамывая, направляюсь к двери, он подхватывает меня на руки, словно имеет на это полное право.

Словно земля изначально была недостойна меня.

Ни слова. Только руки — сильные, властные, не допускающие возражений. Я пытаюсь вырваться, но бесполезно. Он весь состоит из мышц и самообладания, а я… нет.

— Вадька…

— Тс-с.

Он привозит меня к себе.

— Все, Рут. Хватит убегать, — говорит он, заглушив двигатель.

— По-твоему, я могу бегать с этим нелепым ботинком на ноге?

— Ты понимаешь, о чем я.

При виде аккуратно подстриженных кустов, которые выбирала моя сестра, и рядов ярко-желтых и розовых анютиных глазок в груди разливается тепло.

— Я внесу тебя в дом.

— У меня такое чувство, что тебе нравится носить меня на руках, — говорю я почти насмешливо, пытаясь свести все к шутке, но он становится серьезным.

— Нравится. Такое чувство, будто несешь куклу… — Он ухмыляется. — Которая может укусить, если захочет.

— Это можно устроить, — бормочу я.

Он мне подмигивает, и пульс бешено устремляется прямо между бедер. Затем Вадька усаживает меня на край стола так осторожно, словно я сделана из стекла. Словно боится, что внутри уже что-то разбилось.

А потом он… опускается на колени.

Я замираю. Не потому, что боюсь — хотя, возможно, стоило бы, — а потому, что Вадька ни перед кем не преклоняет колен.

Но передо мной преклоняет.

Он снимает с меня ортопедический ботинок с хирургической точностью. Пальцы двигаются методично и пугающе бережно. Я вспоминаю, как он держал сына в своих больших, умелых руках.

Эти руки способны раздробить кость.

И наверняка уже делали это.

Но не мои кости.

Я шиплю, когда давление приходится на самое опухшее место.

— Прости меня, — шепчет он. — Я не хотел причинять тебе боль.

Я не отвечаю, и он шумно выдыхает. На челюсти дергается мышца.

— Никто не разрешал тебе ходить на этой ноге, — бормочет он, словно моя боль оскорбляет его. Словно мое неповиновение он воспринимает лично. — Тебе нужно было отдыхать. Если бы ты осталась, я бы тебе это сказал.

Его голос тихий, натянутый от сдерживаемых эмоций.

— Нельзя было наступать на ногу. Нужно было держать ее приподнятой.

— Это всего лишь лодыжка, — бормочу я. — Не пулевое ранение.

Он не отвечает. Просто медленно и намеренно опускается ниже, пока его губы не замирают над покрытой синяками кожей.

А затем…

Поцелуй.

Почти невесомый. Мимолетное тепло поверх боли. Благоговейный. Собственнический.

Словно он оставляет на мне свою метку.

Я замираю.

— Ты переходишь черту.

Он поднимает на меня взгляд.

Холодный огонь. Темный голод.

— Нет, — говорит он. — Ты недостаточно боишься.

Он аккуратно вытряхивает таблетки мне на ладонь — точно рассчитанное количество.

— Прими их.

Я подчиняюсь и не возражаю. Я устала, да и спорить незачем. Мне пора начать доверять ему. Понять, что он обо мне позаботится.

Кажется, я начинаю к этому привыкать.

Его телефон тихо вибрирует. Он смотрит на экран и сразу отключает звук. Я бросаю взгляд в ту сторону.

Значок будильника.

— Что это было?

— Напоминание, что тебе пора принять обезболивающее. Не хочу, чтобы ты выбилась из графика.

Я моргаю.

— Ты отслеживаешь, когда я принимаю лекарства?

Он пожимает плечами.

Я отворачиваюсь, неожиданно растроганная, и с трудом сглатываю.

Лекарство действует быстро: под кожей расцветает тепло, безопасность маскируется под капитуляцию. Острые грани смягчаются, боль тускнеет. Все вокруг начинает расплываться.

Но я не перестаю смотреть на него.

Даже когда мое тело расслабленно утопает в диване.

Даже когда глаза начинают закрываться.

Потому что он ни на секунду не отводит от меня взгляда.

И то, что происходит между нами, — не милосердие.

Это буря, которая ждет, когда сможет забрать меня себе.

Я помню тяжесть его рук, обнимающих меня. Помню, как он опустил меня на мягкие простыни, словно я могла разбиться. Все это так успокаивает.

Так знакомо.

Проснувшись, я быстро оглядываюсь.

Я спала в гостевой?

Нет.

Вот же он.

Я в его постели. Действие обезболивающего уже прошло, но лодыжке лучше. Я осторожно шевелю ступней.

Заживает.

Поэтому я поворачиваюсь на бок и смотрю на него.

Он все еще спит, и на лице нет привычной настороженности. В кои-то веки я могу просто… рассматривать его.

Господи, какой же он красивый. Во сне он кажется таким молодым. Складка между бровями разгладилась, губы приоткрыты — полные и чуть розоватые, совсем как у Луки. Когда он, не просыпаясь, поправляет подушку, под одеялом перекатываются мышцы, оживают татуировки, и я люблю каждый дюйм его тела.

Я люблю его.

Это правда.

Больше нет смысла отрицать.

Я вспоминаю слова Зои и чувствую… гордость за нас. За то, что прошлой ночью мы не поддались желанию.

Потому что сейчас, глядя на него?

Господи, как же мне хочется поддаться.

А кому бы не захотелось?

И тогда я принимаю решение.

Тянусь к его телефону и пишу няне.

Сегодня вы нам не понадобитесь.

Поправка.

Не нам — мне.

Отек уже спал, а здесь…

Именно здесь я хочу быть.

Я смотрю на телефон.

Сообщение отправлено.

Выбор сделан.

Сегодня она мне не понадобится.

Потому что мне нужно это. Он. Тишина. Иллюзия. Эта маленькая почти-семья.

Он шевелится, мышцы напрягаются под простыней, из горла вырывается низкий звук. Ресницы вздрагивают, и затем я вижу эти глаза.

Грозовые тучи, пробуждающиеся ото сна.

И замечающие меня.

Я ожидаю, что доспехи тут же вернутся на место. Так происходит всегда.

Но не в этот раз.

Не тогда, когда он видит, что я все еще здесь. Все еще в его постели. Все еще смотрю на него так, словно заслужила его.

— Ты осталась, — произносит он хриплым после сна голосом, в котором слышится что-то более глубокое.

Я киваю, внезапно застеснявшись.

— Не хотелось никуда уходить.

Между нами расцветает тишина, тяжелая от всех слов, которые мы так и не осмелились произнести.

А потом он тянется ко мне.

Его ладонь ложится на мою щеку, шершавые пальцы скользят по коже, словно он изучает ее.

Словно ему это необходимо.

— Как спалось?

— Как младенцу.

Он притягивает меня ближе и благоговейно, без голода касается губами моих губ. Но я чувствую дрожь его руки. Сдержанность. Войну, которую он все еще ведет внутри себя.

— Ты не знаешь, кто я такой, Рут.