Никто сюда не проберется, если только мы сами его не впустим.

И все же.

— Ничего, — говорю я. — Но мне нужно поговорить с Рафаилом. Наедине.

Матвей встает и выходит из кабинета.

Рафаил смотрит на меня.

— Между тобой и Рут происходит что-то, о чем мне следует знать?

Я хмурюсь.

— Осуждаешь?

— Конечно, блядь, нет, — отвечает он. — Думаешь, я стал бы тебя осуждать? После всего, что случилось? Считаешь меня бессердечным ублюдком?

Я пожимаю плечами.

Он бьет меня кулаком в плечо — несильно, но ощутимо.

— Не отвечай.

Затем его выражение смягчается.

— А если серьезно, Вадька. Что происходит между вами?

Он имеет право знать. Он мой брат во всех смыслах, которые действительно важны.

Поэтому я рассказываю ему.

Не все, но достаточно.

— Я люблю ее, — произношу тихо, словно эти слова могут разбиться, если сказать их слишком громко. — И чувствую себя пиздец как виновато.

Он наклоняется вперед, соединяя пальцы под подбородком, и внимательно меня изучает.

— Именно поэтому большинство людей стараются не влюбляться, Вадька. Любовь делает тебя уязвимым. Я могу убить человека, но не могу уничтожить боль, которая приходит, когда теряешь того, кто тебе дорог.

— Знаю.

— Тогда в чем проблема?

— Она сестра моей жены.

Рафаил медленно кивает. Затем подается ближе и намеренно отчеканивает: — Поправка, брат. Она сестра твоей покойной жены. Есть разница.

Я вздрагиваю. Знал, что он это скажет.

И все равно больно.

— Думаю, ей кажется, что она интересует меня только потому, что напоминает Марию.

Он откидывается назад. Неисправимый прагматик.

— А это так?

— Нет. Господи, конечно нет. Они с Марией — как день и ночь.

— Они даже внешне не были похожи, — соглашается он. — Да, было видно, что они родственницы. Но в остальном между ними не было ничего общего.

— Именно.

— Тогда решение простое, — безучастно говорит он с тем самым прагматизмом, который невыносимо раздражает, когда ты едва удерживаешь себя в руках. — Хочешь проверить ее чувства? И свои? Убедиться, что не бросаешься во все это с головой, не дав себе ни гребаной секунды, чтобы перевести дух и осмыслить происходящее? В этом проблема?

Я пожимаю плечами, хотя кажется, будто горло сжимается само по себе.

— Не знаю. В этом?

Из груди вырывается пустой, безрадостный смешок.

— Да кто теперь вообще хоть что-нибудь знает?

— Тогда дай себе время, — говорит он, как всегда рассудительный. — Не лезь к ней в постель.

Он бросает на меня жесткий взгляд.

— Даже не смотри в ту сторону. Как бы сильно тебе ни хотелось заглушить горе сексом, это лишь затуманит твое суждение, брат.

Он прав.

Конечно, прав.

Но, блядь, как же я ненавижу, что он прав.

— Ты беспокоишься о Луке, — добавляет он уже мягче. — Она хорошо с ним ладит. Это понятно. Если бы моей жены больше не было, я бы тоже беспокоился о детях.

Он умолкает, давая словам осесть, а затем продолжает: — Но меня больше волнует, как она относится к тебе.

— Какого черта это значит? — выпаливаю я резче, чем собирался.

Он долго и внимательно смотрит на меня.

Я только что заставил парня уткнуться лицом в асфальт за неуважение к Рафаилу и теперь сам не собираюсь совершать ту же ошибку.

Рафаил пригвождает меня взглядом. Мы лучшие друзья столько, сколько я себя помню, но сейчас я вспоминаю, что он немного старше и сам вырастил младших братьев и сестер.

Он скрещивает руки на груди.

— Мы будем разговаривать честно? Или ты собираешься принимать на свой счет каждое мое слово?

Моя спина напрягается. Я медленно и протяжно выдыхаю.

Рафаил продолжает: — Ты богат. Влиятелен. Привлекателен. Женщинам нравится вся эта хрень. Их к ней тянет. И как твой брат — и, откровенно говоря, твой босс — я должен убедиться, что ты нравишься ей по правильным причинам.

— И что это за причины? — спрашиваю я, сжав челюсть.

Он склоняет голову набок.

— Видишь? Ты и сам не уверен.

Я не отвечаю, потому что он прав.

Все происходящее — все, что связано с ней, — кажется запутанным, зыбким и наполненным таким напряжением, с которым я не умею справляться.

— Принимает ли она тебя таким, какой ты есть? Ты вообще знаешь, совпадают ли ваши ценности? Есть ли между вами настоящая химия? Потому что перед тобой может стоять самый идеальный человек на всей гребаной планете, но если нет искры, нет огня — все обречено, еще не начавшись.

— Да, я понял. — Я провожу рукой по волосам. — Ответ на все эти вопросы? Я, блядь, не знаю. Правда не знаю.

— Может, сейчас тебе и не нужно знать, — мягче произносит он. — Просто принимай решения. Защищай то, что принадлежит тебе. А потом… пусть все остальное идет своим чередом.

На бумаге звучит хорошо.

Чертовски хорошо.

Но все гораздо сложнее, когда на кону твое сердце — и сердце другого человека.

Да и что я вообще могу ей предложить?

Я отправляюсь ее искать.

Но Рут уже не там, где я ее оставил.

Зоя — там.

— Где Рут?

Мне даже не приходит в голову сразу проверить приложение для отслеживания — она ведь только что была здесь.

Теперь я открываю его.

— Прости. — Зоя морщится, словно ребенок, который знает, что натворил. — Она сказала, что ей нужно на работу. Я пыталась уговорить ее остаться, но она заявила, что работа для нее важна.

— Ты ее хотя бы проверила? — Мой голос звучит резко, слишком резко, и Зоя вздрагивает.

Я хочу сам о ней заботиться. Сам оберегать ее.

— И что она, блядь, сделала со своей лодыжкой?

Позади меня меняется атмосфера в комнате. Рафаил в ярости из-за того, как я разговариваю с его сестрой. Его присутствие напоминает надвигающуюся бурю, душит скрытой угрозой.

Я вздыхаю.

— Прости. Ты не виновата.

— Не виновата, — повторяет Рафаил.

Затем он обращается к Матвею, и, пока они обсуждают дела, я продумываю, как поскорее убраться отсюда, разыскать Рут, проверить ее состояние и устроить ей разнос за то, что сбежала.

Матвей снова работает в кабинете. Я слышу тихое гудение его ноутбука. Знаю, что он не просто работает, а строит планы, наверняка просматривая видеозаписи, от которых любой другой задрожал бы.

Именно он удерживает все под контролем — тактический разум, стоящий за этой войной.

Война.

Теперь дело не только в ирландцах. Речь идет о власти, выживании и сохранении семьи Копыловых на вершине. Ирландцы осмелели — слишком осмелели — и решили, что могут нас сломать. Они растревожили не один темный уголок этого города и объединились с силами, угрожающими нашей стабильности.

Я видел разведданные, слышал шепот в тенях.

Все гораздо серьезнее, чем мы думали.

Ирландцы наносят удары по нашим путям снабжения, отрезают нас от ресурсов, пытаются ослабить нашу хватку. Но по-настоящему опасной ситуацию делает личная вражда.

Предательство ранит глубже, когда предатель — твоя родная кровь.

А еще есть давление, лежащее на Матвее. Именно он должен удержать все вместе и не позволить врагам ускользнуть у нас между пальцев. Я чувствую тяжесть решения, которое взвалили на его плечи, — войны, о которой он не просил, но которую теперь вынужден вести.

Ставки высоки. На кону не только богатство семьи.

Речь идет о территории. Верности. Контроле.

Насилие неизбежно. И когда оно начнется, то будет жестоким.

На улицах напряжение продолжает нарастать. Люди разговаривают, и каждый шепот звучит как угроза. Все, кто верен Копыловым, настороже и не знает, что произойдет дальше.

Нам пришлось заключить союзы с людьми, которым при иных обстоятельствах мы бы никогда не доверились. И каждая встреча, каждая скрепленная рукопожатием сделка кажется мгновением, когда одно неверное движение способно развязать полномасштабную войну.

Затишье перед бурей.

Я почти чувствую его вкус в воздухе — ожидание, страх, уверенность в том, что мы стоим на краю чего-то, что уже не сможем остановить. Ярость Рафаила, холодное самообладание Матвея и моя собственная неуверенность в том, как долго нам еще удастся сохранять равновесие, — все это лишь подпитывает ужас.