РУТ

Когда я впервые после пощечины возвращаюсь в бар Волк и Луна, кожа все еще кажется обнаженной и болезненной.

Не из-за нее.

Не совсем.

Из-за него.

Из-за того, как он поднял меня, словно я была чем-то драгоценным и хрупким. Тем, что нужно спасти.

Словно я имела значение.

Словно ему было не все равно.

А это чертовски опасно. В нашем мире привязанность — слабое место, и я прекрасно это знаю.

И все же бросаюсь в хаос за барной стойкой, словно облачаюсь в доспехи. Звон стаканов. Выкрикиваемые заказы. Неоновая дымка и слишком громкие басы. Привычный ритм возвращается, но ощущается уже иначе. Под кожей теперь постоянно зудит странное чувство…

Словно он наблюдает.

Так и есть.

Тень Вадьки вшита в каждый угол. Мне даже не нужно оборачиваться. Я чувствую его по волоскам на затылке, которые встают дыбом, когда открывается дверь. По едва заметному смещению воздуха, когда в помещение входит мужчина, слишком опасный, чтобы его игнорировать.

Он наблюдает за мной.

Всегда.

С другого конца зала. Из угловой кабинки, где притворяется, будто не охраняет меня. Молчаливый часовой в черной рубашке, с еще более темными глазами, следящий за каждым моим движением.

Не вмешивается.

Просто… находится рядом.

Несколько дней все ограничивается этим.

Он не прикасается ко мне. Не разговаривает. Только присылает по ночам сообщения, которые не дают покоя моему телефону, а мне — уснуть.

Вадька: Ты сегодня выглядишь уставшей. Поешь что-нибудь.

Ирландцы пока не сделали ни одного шага. Это не значит, что они ничего не планируют.

Мне не нравится бармен с золотой цепочкой. Он слишком долго пялится на твою задницу.

На большинство сообщений я не отвечаю. Иногда отправляю фотографию дерьмовой еды, которую наконец заставила себя съесть. Однажды, когда его чрезмерная забота окончательно меня достала, посылаю эмодзи со средним пальцем.

Но правда?

Я перечитываю каждое сообщение снова, снова и снова.

И дважды приезжаю к нему.

Без секса.

Его глаза ни разу не опускаются ниже моего лица. Плечи напрягаются, словно он изо всех сил сдерживается, чтобы не прикоснуться. Словно пространство между нами — граница, которую он не осмеливается переступить.

Пока все-таки не переступает.

В четверг вечером бар начинает казаться слишком тесным.

Ирландцы молчат уже слишком долго. Все напряжены… ждут, когда что-нибудь взорвется. Я протираю стойку сильнее, чем нужно, и стакан едва не выскальзывает из руки.

И тут я чувствую.

Перемену в воздухе.

Словно вот-вот ударит молния.

Поднимаю глаза.

Он здесь.

Вадька целеустремленно идет через бар.

Ой-ой.

Его взгляд прикован к моему. На нем все черное. Без куртки. Рукава закатаны до предплечий, под кожей напряженно выступают вены. Челюсть стиснута, волосы взъерошены, словно он слишком долго запускал в них пальцы, слишком много думал.

Он не улыбается, не кивает, просто надвигается.

Идет прямо к краю стойки.

Я пытаюсь заговорить.

Правда пытаюсь.

— Тебя сегодня не было. Только твои подручные, — говорю я слишком резко, слишком явно пытаясь перевести разговор в другое русло.

Он прищуривается, медленно скользя по мне взглядом.

— Я был пиздец как занят охотой, — рычит он. — Выслеживал.

Он не произносит этого вслух, но я знаю: охотится и выслеживает он вовсе не животных.

— Ты надела красную футболку, — отрывисто произносит он.

Я опускаю глаза.

Да. Надела.

Обтягивающую. Укороченную. Нелепую.

Не знаю, зачем ее выбрала.

Нет, знаю.

Его глаза темнеют.

— Иди со мной.

— В баре полно народу, — огрызаюсь я.

— Ты здесь не одна, — отвечает он, даже не оглядываясь. — Остальные справятся.

Словно он все спланировал.

Словно знал.

Сердце начинает колотиться.

— Вадька…

Но он уже уходит.

Не просит.

Забирает.

Я колеблюсь всего полсекунды.

А затем следую за ним.

В заднем коридоре пахнет разлитым пивом и дешевым чистящим средством. Дверь подсобки открыта, сверху льется тусклый свет. Я едва успеваю переступить порог, как дверь захлопывается за спиной — и его губы накрывают мои.

Никакого притворства.

Только потребность.

Когда его руки находят мою талию, ребра, горло, из моей груди вырывается низкий звук — наполовину стон, наполовину мольба. Его прикосновения грубые, но благоговейные, словно он умирал от голода, а я — единственное, что способно сохранить ему жизнь.

Я задыхаюсь, а он впитывает мой вдох. Кожа покалывает от осознания происходящего, сердце бешено бьется в груди.

— Две гребаные недели, — рычит он мне в губы. — Две недели мы притворялись, будто не кружим друг вокруг друга, как волки. Две гребаные недели ты делала вид, что не хочешь быть со мной.

Я впиваюсь пальцами в его грудь.

— Мне нужно было время. Расстояние. Все случилось слишком быстро, этого было слишком много, — говорю я, но даже моим собственным ушам протест кажется жалким и нелепым.

Он издает низкий, звериный стон и разворачивает меня к стене. Его бедро вклинивается между моими ногами, удерживая на месте. Теперь его губы на моей шее. Зубы царапают кожу, а следом успокаивающе скользит язык.

— Хочешь, чтобы я остановился? — шепчет он у моей кожи. — Слишком много? Слишком быстро?

— Ты издеваешься надо мной?

Его пальцы болезненно сжимаются на моей заднице.

— Я задал вопрос. Остановиться?

Я качаю головой.

— Даже не смей, блядь.

Его рука проскальзывает под мою футболку, ладонь медленно поднимается по животу.

— Ты — огонь, — бормочет он. — Но я готов обжечься.

Его губы повсюду: на ключице, вдоль челюсти, у края бюстгальтера. Одной рукой он задирает мою футболку, другой обхватывает грудь. Большой палец скользит по соску, пока я не начинаю задыхаться.

Кто-нибудь может войти и увидеть нас.

Но осознание этой возможности лишь сильнее разжигает желание.

Может, меня уволят.

А может, нет.

Я хватаюсь за его ремень и рывком притягиваю ближе.

— Я хотела этого, — выдыхаю я. — С тех самых пор, как ты впервые сказал мне нет.

Он тихо и порочно смеется.

— Тебе нравится испытывать мое терпение.

— Может быть, мне нравится чувствовать сопротивление.

Он рычит, и от этого звука внизу живота сворачивается жар. Затем его рука скользит вниз, пальцы проникают под пояс.

Теперь никаких игр.

Он просто забирает свое.

— Ты такая мокрая, — ошеломленно выдыхает он. — Блядь.

— Конечно, я мокрая, — шиплю я. — Ты же Вадька.

О боже.

Я действительно сказала это вслух?

Эти слова уничтожают остатки его самообладания.

Он отодвигает мои трусики и вводит в меня два пальца, вырывая судорожный вдох, словно это кислород. Второй рукой он упирается в стену рядом с моей головой. Мышцы напряжены — он все еще пытается себя сдерживать.

— Тебе нравится? — тихо спрашивает он.

— Да…

— Скажи.

— Нет.

Его ладонь с такой силой обрушивается на мою задницу, что я приподнимаюсь на носках, резко втягивая воздух и почти умоляя о продолжении. Он прижимает основание ладони к моей киске, и я всхлипываю. Совершая круговые движения, он удерживает руку на месте, пока давление и потребность не становятся невыносимыми.

— Скажи, что тебе нравится.

— Мне нравится, когда ты… блядь… контролируешь меня.

Он снова просовывает пальцы под трусики, вводит их глубоко и сгибает внутри.

Я едва не кричу.

— Ты мне доверяешь, — говорит он.

Не вопрос.

Факт.

Священный факт.

Я отчаянно киваю.

— Да. Да, черт возьми, доверяю.

Он снова целует меня — жестко и грязно, — и я кончаю от его руки, пульсируя вокруг пальцев, пока он шепчет у моей кожи: — Моя.

Когда ноги подкашиваются, он меня ловит.

Когда я дышу — дышу вместе с ним.

И когда наконец открываю глаза, он смотрит на меня так, словно я только что подарила ему что-то бесценное.