ВАДЬКА

Мне нравится, что она здесь, рядом со мной, и я хотел бы найти способ заставить ее остаться. Но это все равно что посадить в клетку дикую птицу, которая бьет крыльями и готова вырваться на свободу, как только откроется дверца.

И ее что-то тревожит.

Я думал, в баре мы помирились. Думал, она поняла, как много для меня значит.

Но теперь уже не уверен.

Она отстраненная и тихая, между бровями залегла складка.

— Точно не хочешь о чем-нибудь поговорить?

Мы сидим на диване в гостиной. Лука уснул после того, как Рут снова и снова читала ему книжку. Ее лодыжке уже лучше, но она все еще немного опухшая и болезненная при прикосновении, поэтому Рут положила ее рядом с собой и прислонилась ко мне.

— Да, все хорошо, — отвечает она, но продолжает покусывать губу и смотреть куда-то вдаль, пока я осторожно укладываю ее так, чтобы голова оказалась у меня на коленях.

Не произнося ни слова, я запускаю пальцы в ее волосы. Я заметил, что ей это нравится. Медленно провожу пальцами от висков. Ее волосы теплые, мягкие и шелковистые. Довольно короткие, но густые, с легкой волной.

Я продолжаю перебирать пряди, ее веки закрываются, и она прикрывает рот, широко зевая.

— Я так устала. Странно. Обычно я никогда не устаю так рано. Казалось, я могла бы забраться в постель к Луке и проспать всю ночь.

Нахмурившись, я прикладываю ладонь к ее лбу, проверяя, нет ли жара.

Ничего.

— О боже, это было так мило, — говорит она, снова широко зевая.

— Что?

— Ты проверил мою температуру, прикоснувшись ко лбу. — На ее губах появляется легкая улыбка. — В тебе проснулся папа, и это ужасно мило.

Я щипаю ее за нос.

Я ей сейчас покажу милого.

Из спальни Луки доносится грохот. Рут вскакивает, и я в ту же секунду оказываюсь рядом. Бегом бросаюсь к спальне и распахиваю дверь.

Но Лука крепко спит.

Я быстро оцениваю обстановку, и Рут указывает на вентилятор, свалившийся с подоконника.

— Там, — шепчет она, стараясь не разбудить моего сына, который, к счастью, спит как убитый. — Это был вентилятор.

Пока она проверяет спящего Луку, я подхожу к окну и выглядываю наружу. Только живая изгородь и зеленая трава. Проникнуть отсюда в комнату Луки было бы практически невозможно.

Но я все равно связываюсь с охранниками, следящими за периметром.

— Все чисто, — шепчу Рут, получив их ответ. — Все в порядке. Никаких признаков посторонних.

Она кивает. Веки снова закрываются, когда она прислоняется к дверному косяку и прижимается лицом к предплечью.

— Я больше так не могу, — шепчет она.

— Знаю. И тебе не придется. Обещаю. Ты должна мне довериться… просто дай немного времени.

Если я изрешечу всех, кто хотя бы отдаленно связан с ирландским кланом, вознамерившимся нас уничтожить, это ничего не решит.

Совсем ничего.

Я жду, проверяю, готовлюсь выманить врагов и уничтожить каждого, кого понадобится.

Но я пообещал Рафаилу не действовать необдуманно. Если нажать на спуск слишком рано, это может навлечь еще больше насилия на Копыловых.

На мою семью.

Поэтому я жду, даже если это меня убивает.

Свитер соскользнул с плеча Рут, тонкая белая бретелька бюстгальтера выделяется на слегка загорелой коже. Я наклоняюсь и целую крошечную татуировку в виде розы. Не говоря ни слова, она поворачивается и кладет голову мне на грудь.

Лука переворачивается во сне, и его глаза приоткрываются.

— Мама, — шепчет он, полусонно и умоляюще.

Рут издает сдавленный звук и тут же его подавляет. Затем садится на край кровати и тихонько проводит ладонью по его спине.

— Тс-с, — шепчет она. — Спи, милый.

Он снова уютно устраивается под одеялом. Глаза закрываются, а теплое тело оказывается надежно укутанным в одеяло.

Я наблюдаю, делая вид, что глаза не наполнились слезами и что совершенно нормально сглотнуть десять раз за столько же секунд.

Она любит его.

Любит моего сына.

Когда он снова начинает тихо посапывать, она смотрит на меня, и я подзываю ее жестом.

— Чай? — спрашивает она.

— Мне нужно что-нибудь покрепче, — признаюсь я.

После испуга адреналин все еще бурлит в крови.

— Иди посиди на диване. Я принесу тебе чай, а себе выпивку.

Она хотя бы согласилась остаться здесь, пока опасность не минует. Часть меня сомневается, не совершил ли я ошибку, пока отказавшись от конспиративного дома.

Но сколько можно удерживать их в таком месте?

Пока я готовлю напитки, мысли мечутся. Я отвечаю на сообщение Рафаила, затем ставлю в посудомоечную машину несколько оставленных тарелок. Завариваю Рут чашку ромашкового чая — того самого, который она всегда пьет перед сном, — а себе наливаю на пару пальцев выдержанного бурбона, подаренного Марией на мой прошлый день рождения.

Когда я возвращаюсь, голова Рут уже клонится вниз. Но она выпрямляется, с трудом удерживая глаза открытыми, и улыбается так, словно еще секунду назад не засыпала.

— Дай угадаю, — поддразниваю я, приподняв бровь. — Ты совсем не хочешь спать. И еще не время ложиться, верно?

Она виновато улыбается и подавляет очередной зевок.

— Ты меня не заставишь.

Я устраиваюсь рядом, целую ее в лоб и протягиваю чашку. Она со вздохом обхватывает ее обеими руками.

— Я помню, как Мария купила тебе этот бурбон, — говорит она, улыбаясь при виде бутылки, которую я все еще держу, потягивая напиток.

Упоминание Марии уносит меня в прошлое, пробуждая в груди знакомое тепло.

— До сих пор вижу, как она выбирала именно эту бутылку. Задавала кучу вопросов, пыталась найти что-то, что удивит тебя, но обязательно понравится.

Я улыбаюсь и делаю глоток, представляя Марию с ее сияющими глазами и бесконечными вопросами о самых разных напитках.

— Она всегда умела находить мелочи, благодаря которым я чувствовал себя особенным, — тихо произношу я.

Теперь мой голос звучит тише, застряв между воспоминаниями о ее смехе и наступившим после него безмолвным отсутствием.

— Она делала это для всех.

— Да, — мягко соглашается Рут, рассеянно проводя большим пальцем по ручке чашки. — Делала. И чертовски хорошо у нее получалось, правда?

— Правда.

Возможно, это первый раз после смерти Марии, когда мы делимся теплыми воспоминаниями о ней без мучительного горя и слез.

Мы еще будем плакать.

Еще будем скорбеть.

Но возможность говорить о воспоминаниях делает тяжесть утраты немного легче.

Рут меняет положение и приподнимает лодыжку, разглядывая ее.

— Дай посмотрю, — бормочу я.

Я сдвигаюсь, освобождая место для ее опухшей лодыжки у себя на коленях. Бережно обхватываю ее ладонями и внимательно осматриваю.

— Намного лучше. Отек спал, и синяк побледнел, верно?

Она кивает, пока я осторожно растираю лодыжку.

— Скоро снова будешь на ногах.

Она тихо смеется, хотя в этом смехе слышится усталость.

— Ты меня балуешь, Вадька.

Правда?

Мне это нравится.

Я скучал по возможности кого-нибудь баловать. И мне нравится, что Рут это ценит.

Я едва заметно улыбаюсь и убираю с ее лица выбившуюся прядь.

— Кто-то же должен.

Я легонько тяну ее за эту прядь.

— Не то чтобы ты сама не могла о себе позаботиться.

— Спасибо, — со смехом отвечает она.

— От твоей матери ничего не слышно. Как она?

— Кажется, все по-прежнему.

Рут смотрит куда-то вдаль и прикусывает губу.

— Тебя что-то беспокоит?

Я до сих пор не могу избавиться от ощущения, что она что-то от меня скрывает.

Когда она не начинает сразу возражать, мои подозрения усиливаются.

— Рут.

Но она лишь качает головой.

— Просто сейчас слишком много мыслей. Думаю, все в порядке.

Она… думает, что все в порядке.

Ладно.

Не буду давить.

Я кладу руку ей на затылок и нежно массирую. От моего прикосновения ее взгляд смягчается, и между нами воцаряется тихое мгновение. Она вздыхает, откидывается на меня, и ее тело расслабляется в уюте дивана.