Рафаил правильно их воспитал. Зоя была совсем ребенком, когда он стал законным опекуном ее и остальных младших братьев и сестер. Он научил их быть сильными, преданными и дисциплинированными.

И по сей день я не уверен, что существует проблема, с которой семья Копыловых не способна справиться.

Они умеют обращаться с оружием и действовать в опасных ситуациях. Видели, как близких им людей ранили и убивали. И когда все летит к хуям, Копыловы остаются непоколебимыми.

— Лука сейчас собирает сумку, — уже тише сообщает Зоя. — Я сказала, что мы отправляемся в путешествие и что скоро он увидит тетю Рут и папу.

— Спасибо.

Раньше мне хотелось верить, что даже ирландцы не настолько бессердечны, чтобы преследовать ребенка.

Но теперь я не могу позволить себе такую роскошь.

Не после того, как они убили мою невинную жену.

Тихий голос в глубине сознания напоминает, что ее смерть была случайностью. Они не охотились конкретно за ней. Она просто попала под перекрестный огонь, когда ирландцы устроили кровавую бойню.

Но это ничего не меняет.

Ирландцы — мои смертельные враги.

Самые опасные ублюдки из всех, кого я встречал, а я плаваю среди акул с самого детства.

— Будем через двадцать минут, — говорю я. — Сейчас мы на моем мотоцикле. Машина Рут сломалась, и я пока не понимаю, произошла обычная поломка или кто-то устроил ее намеренно.

— Я свяжусь с Матвеем и проверю, есть ли у нас записи с камер наблюдения в том районе. Вы были в учреждении у ее матери, верно?

Гениально.

Почему я сам об этом не подумал?

— Да. Хорошая идея. Спасибо.

— Здесь быстро становится тесно. Когда Рафаил поднял тревогу, все находились в семейном доме. Я прослежу, чтобы для вас осталось место.

Она обязана.

У нее мой сын.

— Спасибо.

— Вы голодные?

— Да.

Какая же она милая.

На кону в буквальном смысле стоят человеческие жизни, а Зоя беспокоится о том, чтобы нас накормить. Вечная маленькая наседка — такой она была даже в детстве.

Я помню, как она впервые увидела синяк на моем плече после того, как отец меня ударил.

Гребаный ублюдок.

Помню, как она начала понимать, что синяки на руках и щеках появлялись не из-за падений и столкновений со стенами, как я всем рассказывал.

Что я вовсе не был таким неуклюжим.

Она протянула маленькую дрожащую руку и прикоснулась к синяку под моим глазом.

— Никто не идеален, Вадька. Но и такого никто не заслуживает.

В ту ночь я спал на диване у Копыловых.

И больше никогда не возвращался домой.

— Я попрошу приготовить для вас еду, — говорит она. — Лука устал. День был насыщенным. Когда вы вернетесь, он, возможно, уже будет спать.

— Знаю. Я просто хочу, чтобы у малыша все было хорошо. Спасибо.

Я решаю рассказать Рут, что происходит. По связи ввожу ее в курс дела и говорю, что она должна поехать со мной.

И тут понимаю, что мне нравится ощущать ее позади себя.

Если честно, от этого становится немного грустно. Мне так и не удалось уговорить Марию сесть со мной на мотоцикл.

Рут напоминает сестру.

Но только лучшими чертами Марии.

Вероятно, она боится, что, глядя на нее, я вижу уменьшенную, более молодую версию сестры.

Черт, я и сам этого боялся.

Но это не так.

Я вижу Рут.

Умную, своевольную и немного хаотичную Рут.

Самую преданную женщину из всех, кого я знаю.

Самую сильную.

Ту, что мертвой хваткой скрывает собственную уязвимость — крепче любого человека, которого я встречал.

К тому времени, когда мы сворачиваем на длинную тихую улицу, уже наступают сумерки. Я внимательно проверяю, нет ли за нами хвоста.

Ни подозрительных теней.

Ни фар, неотступно следующих сзади.

Только ровный рокот двигателя под нами и медленный, неуверенный выдох Рут, когда я осторожно направляю мотоцикл в узкий переулок.

Мы не подъезжаем к главному входу.

Это было бы самоубийством.

Я глушу двигатель за заброшенной автомастерской с проржавевшей вывеской и заколоченными окнами. Задний двор засыпан гравием и зарос сорняками.

Только местные знают, что гаражные ворота все еще работают.

Поднимаясь, они издают протяжный скрежет.

Мы бесшумно закатываем мотоцикл внутрь. Освещение выключено. Лишь единственная лампочка с датчиком движения начинает мерцать, когда мы проходим под ней.

Я выключаю зажигание.

Рут соскальзывает с сиденья позади меня и хмуро осматривается.

— Это не может быть конспиративным домом.

— Нет.

Я беру ее за руку, прежде чем она успевает куда-нибудь уйти.

— Это вход.

Мы идем пешком. Огибаем гараж и пересекаем разбитый переулок.

На такие места лучше не смотреть слишком долго, если хочешь остаться в живых.

Я останавливаюсь возле боковой двери грязного дайв-бара. Выцветшие буквы над навесом складываются в название — «Полумесяц». В шестидесятых здесь был джаз-бар.

Теперь о нем почти все забыли.

Но не мы.

Мы заходим внутрь. Помещение почти пустое: только пожилой бармен протирает стакан и молчаливый мужчина в углу, который даже не поднимает головы.

Музыки нет.

Лишь гул старого холодильника и размеренное тиканье медленно вращающегося потолочного вентилятора.

Рут косится на меня.

— Здесь мы будем пить или умирать?

Я едва не улыбаюсь.

— Возможно, и то и другое. Пойдем. Найдем столик.

— Вообще-то я бы не отказалась от дешевого пива, — бормочет она.

Господи, я тоже.

Я смотрю на телефон и вижу сообщение от Рафаила.

Рафаил: Зоя пытается уложить Луку. Он почти уснул. Если вы сейчас войдете, он снова разыграется. Можете немного потянуть время?

Я показываю сообщение Рут.

— Бинго.

Мы берем напитки и усаживаемся в одиночестве в глубине бара. Она развлекает меня историями с работы.

Рассказывает о драке из-за пролитого напитка: какой-то деловой хлыщ в льняном пиджаке толкнул не того мужчину, и его зубы познакомились с барным стулом.

О парне, который пытался с ней флиртовать, подсунув сборник стихов с загнутыми уголками и подчеркнутыми строчками, — словно снабженный его примечаниями Пабло Неруда должен был сразить ее наповал.

А еще о начинающем плейбое, который заказал безалкогольную водку и заявил, что он трезвый, но веселый.

На что она ответила: — Тогда почему ты так стараешься?

Она заставляет меня смеяться.

По-настоящему.

Смех вырывается из груди прежде, чем я успеваю запереть его внутри.

На мгновение забываю, что гребаные ирландцы пришли в движение. Что мы собираемся укрыться в конспиративном доме, чтобы никто не пострадал.

Что внутри я должен быть мертв.

Но каким-то образом сижу здесь, пью дешевое пиво и смеюсь с сестрой покойной жены, прячась, словно беглец, в месте, о существовании которого почти никто не знает.

В этом есть что-то бунтарское.

Но Рафаил сам велел нам не торопиться.

— Обожаю паршивые бары, — бормочу я, откидываясь на спинку стула, когда она заканчивает очередную историю.

Рут улыбается.

— Я тоже. Никакого притворства. Можно утопить горе со скидкой.

Я склоняю голову набок.

— Значит, в баре к тебе подкатывают мужчины?

Она фыркает.

— Не особо. Я недостаточно красивая.

Я смотрю на нее.

Моргаю.

Она говорит серьезно.

Действительно в это верит.

— Ты, блядь, издеваешься? — спрашиваю я, подавшись вперед. — Это какая-то самоуничижительная хрень?

— Что? Нет.

Слова вырываются прежде, чем я успеваю остановиться: — Рут, господи. Ты красивая.

Так и есть.

Она смущается и отводит взгляд. Затем прочищает горло и выпрямляется.

— Нам пора.

Конечно.

Пора.

Но я могу думать лишь о том, насколько она ошибается в отношении себя…

И насколько опасно правильным кажется ее присутствие рядом со мной.

— Да, — отвечаю я. — Пора.

Но мы не уходим.