Ненавижу приезжать сюда одна, но с кем-нибудь рядом все не так плохо.

И после недолгих слез мне стало легче.

Нужно было выплакаться.

Возможно, скоро придется сделать это снова.

— Что происходит? — спрашиваю я.

Он упоминал что-то об ирландцах.

— Пока не знаю. Мне нужно связаться с Рафаилом.

— А Лука?

— Он в безопасности с Зоей.

Когда мы подходим к моей машине, я чувствую легкую вину — пока не вспоминаю, что Лука находится с Копыловыми. Они наверняка его кормят, развлекают и заботятся о нем.

Мы собирались вернуться домой, приготовить еду на гриле и вместе поужинать.

Как семья.

Но мама теперь спокойна, лекарство она приняла, а мне нужно немного побыть одной.

— Увидимся дома?

— Да, — отвечаю я с легким кивком.

Я действительно хочу попрощаться с племянником, к тому же умираю с голоду. Но надолго не останусь, потому что нужно вернуться к себе. Хочу бездумно поваляться на диване, возможно, съесть немного мороженого и какое-то время полистать в телефоне бесконечный поток плохих новостей.

— Увидимся там.

Я сажусь в машину, а он оседлывает мотоцикл и заводит двигатель. Рядом со мной раздается низкий рокот. Я достаю телефон и проверяю сообщения.

Почему он до сих пор не уехал?

Хочет убедиться, что я благополучно доберусь домой, или…

Он не двигается.

Я делаю вид, что не наблюдаю за ним боковым зрением, и завожу машину.

Вернее, пытаюсь.

Когда поворачиваю ключ, раздается странное тихое щелканье. Не веря своим ушам, я пробую еще раз.

И еще.

И еще.

Блядь.

Вадька наблюдает за мной. На голове шлем, под ним рокочет огромный мотоцикл, но он не трогается с места. Наконец перебрасывает ногу через сиденье, подходит к машине и стучит костяшкой по окну.

Я опускаю стекло.

— Не заводится?

— Да, — отвечаю со вздохом. — Понятия не имею, в чем дело.

— Открой капот, — рокочет он.

Глаза недоверчиво прищурены, потому что он, очевидно, считает поломку результатом моего пренебрежительного отношения к машине.

Вздохнув, я открываю капот. Он копается внутри и рассматривает детали, в которых я ничего не понимаю, потому что совершенно не разбираюсь в автомобилях. Потом хмурится и качает головой.

— Эй, я вовремя прохожу техобслуживание, ясно? Даже не начинай меня осуждать, приятель.

Поднимается резкий ветер, и мне становится холодно. Я растираю голые руки. День был теплым, но небо быстро затянуло тучами и заметно похолодало. Теперь я ругаю себя за то, что не взяла толстовку, свитер или хоть что-нибудь.

Он с любопытством смотрит на меня.

— Почему ты сразу об этом подумала? С чего решила, что я тебя осуждаю?

— Потому что недавно ты говорил всякое дерьмо о том, что я не слежу за машиной, — пожимаю я плечами. — Это же очевидно, разве нет?

Он наклоняется над открытым капотом, и прядь волос падает на лоб.

Мне хочется ее убрать.

Хочется сказать, что он не обязан этим заниматься, потому что я буду чувствовать себя дерьмово, если он испачкает маслом идеально белую рубашку.

Но я слишком завороженно смотрю на его большие ладони, лежащие по обе стороны от двигателя, на губы, сжатые в тонкую линию, и вспоминаю, с какой удивительной легкостью он справился с моей матерью.

Ох, Вадька.

— Я не проверяю, насколько хорошо ты ухаживала за машиной, Рут. Я пытаюсь понять, не копался ли в ней кто-нибудь.

Все годы после того, как сестра вошла в эту семью, я была связана с Копыловыми лишь косвенно. И только сейчас впервые осознаю, насколько жизнь Вадьки — и даже моей сестры — отличалась от моей.

Да, когда я добывала сведения, то передавала их семье.

Да, я подружилась с Копыловыми.

Но не припомню, чтобы мне хоть раз приходилось задумываться, не копался ли кто-то в моей машине.

Что все это означает?

Я вспоминаю, как ходила за покупками с Марией, а ее сопровождали телохранители. Вспоминаю маленький красный огонек на ее телефоне, означавший, что Вадька постоянно отслеживает ее местоположение.

Мне казалось, что это чересчур.

Что он перегибает палку.

Я никогда по-настоящему не понимала, что происходило.

Но теперь я начинаю понимать.

Снова растираю руки, но это почти не помогает согреться.

— Надень мою куртку, — рокочет он, кивая на кожаную куртку, брошенную на сиденье.

Нет.

Не хочу надевать его куртку. Она будет пахнуть им, окажется теплой, кожаной, а это все слишком, блядь, интимно. Я сейчас не готова к близости.

Не теперь.

Поэтому качаю головой.

— Со мной все нормально.

Он переводит взгляд на меня. Я жду, что он начнет настаивать, но Вадька лишь качает головой и снова возвращается к машине.

— Ну?

— Думаю, дело в стартере. Не вижу никаких признаков того, что кто-то копался в машине. Пока.

— Тогда вызовем эвакуатор или…

— Нет. Я попрошу Матвея забрать ее. Он внимательнее все осмотрит. Ты сядешь сзади на мой мотоцикл, и я отвезу тебя домой.

Что он подразумевает под домом?

Собирается отвезти меня к себе? В семейный дом Копыловых? Или в мою квартиру?

Имеет ли это значение?

Мне просто нужно отсюда уехать.

— На этой машине ты никуда не поедешь, — рычит он.

Я открываю рот, чтобы возразить.

— Это не обсуждается.

Голос стальной.

Окончательный.

Не только потому, что он привык все контролировать, но и потому, что заботится обо мне своей жестокой, невыносимой манерой, от которой хочется одновременно кричать и таять.

И какого черта рядом с ним я чувствую себя в безопасности?

Поэтому поступаю единственным разумным образом — киваю и соглашаюсь.

И все же…

— Но я никогда раньше не ездила на мотоцикле.

Его брови удивленно приподнимаются.

— Правда? Это легко. Я помогу.

Я даже не уверена, что сестра когда-нибудь каталась с ним. Она боялась мотоциклов и ненавидела, что он на них ездит, но в конце концов уступила, увидев, сколько радости ему это приносит.

У него один из тех массивных, мощных мотоциклов. Чертовски красивый — весь из блестящего черного металла и серебристого хрома.

Я провожу пальцем по черному краю шины и только по дрогнувшему уголку его губ понимаю, что Вадька за мной наблюдает.

Он вытирает руки тряпкой.

— Откуда она у тебя? — спрашиваю я.

— Всегда вожу с собой, — отвечает он так, словно это самая естественная вещь на свете.

Я ношу в сумочке блеск для губ, а он возит на мотоцикле тряпки.

Ну ладно.

Прекрасно.

Почему так сексуально наблюдать, как он отступает от открытого капота и вытирает масло с больших мужественных рук? Рукава белой рубашки закатаны до локтей, ворот расстегнут, открывая загорелую кожу и татуировки.

Хорошо.

Все в порядке.

Пора взять себя в руки.

Вадька объективно привлекательный мужчина.

Факт.

Нужно быть полной дурой, чтобы этого не замечать.

Еще один факт: он был женат на моей сестре.

Должно ли это вызывать отвращение?

Понятия не имею.

Вызывает?

Вздох.

Нет.

Заставляет чувствовать себя виноватой?

Еще как, блядь.

Почему?

Меня к нему тянет?

Без вопросов.

Я практически сохну по нему, как школьница.

Значит, следующий вопрос…

Его тянет ко мне?

Я видела, как он влюбился в мою сестру. Видела, как сильно ее обожал. Была рядом в день, когда в нее стреляли, и смотрела, как она умирает у него на руках.

И до конца жизни ни за что не забуду его криков. Как он пытался ее спасти, умолял о помощи.

Этот звук преследует меня до сих пор.

Я отворачиваюсь от него.

Хочу стереть ту ночь. Не только потому, что Мария должна быть сейчас рядом, но и потому, что не желаю снова и снова переживать ту боль — как происходит каждый раз, когда я нахожусь с Вадькой.

Тогда почему кажется, что только он понимает: в моем сердце осталась дыра, которую уже никто и никогда не заполнит?