— Здесь ты в безопасности. Мы доверяем этим людям. Они хотят тебе помочь, — мягко, но твердо говорит он, как разговаривают с переутомленным ребенком.

Она стискивает зубы и качает головой. Такая худая и хрупкая, что напоминает пугало. Когда-то светлые волосы теперь совершенно седые, спутанные и давно не расчесанные.

— Не буду.

Мама снова сжимает челюсти, а у меня сводит живот.

Ненавижу, когда она так себя ведет. В такие моменты до нее невозможно достучаться, и порой она становится агрессивной.

Не знаю, что хуже: осознавать, что ничем не могу ей помочь, или видеть, как персоналу приходится ее удерживать.

Я открываю рот, собираясь ласково уговорить ее вести себя хорошо, но голос Вадьки становится жестче и строже. Он упирает руки в бока.

— Все. Хватит. Теперь ты будешь выполнять то, что они говорят. Ты меня поняла?

Мама скрещивает руки на груди и упрямо выпячивает подбородок.

На одно короткое, пугающее мгновение она становится точной копией моей сестры.

Я поспешно отворачиваюсь, сглатывая ком в горле.

Нельзя сейчас думать о Марии.

— Она сказала, что отключит мне Wi-Fi, — обвиняюще заявляет мама, указывая на меня пальцем.

Брови Вадьки слегка поднимаются. Он явно развеселился.

— Ябедничаешь? — спрашивает он почти дразнящим тоном.

Я пожимаю плечами.

— Она должна принять лекарство. Хочешь, чтобы у тебя снова случился приступ, мам?

— У меня не бывает приступов. Они все выдумали, — капризно возражает она тихим, злым голосом.

Пальцы теребят потрепанный край одеяла.

— И где мое печенье?

Я поднимаю белый бумажный пакет.

— Я сказала, что ты получишь его, если послушаешь медсестру.

Она хмуро смотрит на меня, а на лице Вадьки появляется то же выражение, с каким он обычно разговаривает с капризничающим Лукой.

Терпеливое, но непреклонное.

Несокрушимое.

— Делай, что она говорит, Мэри. Нет никаких причин отказываться от лекарства.

Он приседает перед ней, кладет предплечья на колени, чтобы их глаза оказались на одном уровне.

— Почему ты не хочешь его принимать?

— Я уже сказала. От него у меня мутит.

— Мутит потому, что в прошлый раз вы приняли его вместе со снотворным, — терпеливо объясняет медсестра.

В этот момент в коридоре раздаются тяжелые шаги.

Кто-то распахивает дверь.

— Ну? Она приняла лекарства или нет?

Тяжело вздыхаю.

Нора.

Седовато-белые волосы стянуты в строгий пучок, круглые очки сидят на кончике носа, губы сжаты в знакомую тонкую линию.

Затем она замечает Вадьку и отступает на шаг.

— Ой. Я не знала, что вы здесь.

Он натянуто улыбается.

— Как приятно снова вас видеть.

Потом поворачивается к маме.

— Да, Мэри примет лекарства, — говорит он, глядя ей в глаза. — Правда? Все именно так, как объяснила медсестра. Это лекарство не затуманило тебе голову — дело было в снотворном. А если тебе снова понадобится снотворное, мы можем обсудить это с врачом. Хорошо?

Мама косится на пакет с печеньем и хмурится.

Она смягчается.

Раздумывает.

— Ладно, хорошо, — наконец соглашается она.

Вся комната облегченно выдыхает.

Мне не всегда нравится моя работа, но внезапно разливать напитки, разбираться с хищниками, трудиться по ночам по жесткому графику, весь день проводить на ногах и шпионить за различными преступными группировками кажется просто потрясающей перспективой.

Господи, как же я устала.

Глаза режет, горло болит.

Я наблюдаю, как мама с мрачным выражением лица берет маленький бумажный стаканчик и запивает лекарство водой.

Слава. Гребаному. Богу.

Я протягиваю ей пакет с печеньем.

— Аня сказала, что положила для тебя кое-что особенное.

Второй пакет я передаю Джози, надеясь, что содержимое не слишком раскрошилось во время поездки.

— Она сказала…

Медсестра заглядывает внутрь и замирает.

— Ой. Это пирожки с медом и грецкими орехами? С цитрусовой глазурью?

Она достает один с таким благоговением, словно это святыня.

— Они мои любимые. Аня печет их только в определенное время года.

На мгновение воцаряется почтительное молчание.

— Она сказала, что на прошлой неделе вы выглядели уставшей, — объясняю я. — Хотела убедиться, что кто-нибудь заботится и о вас.

Джози вздыхает.

— Передай ей спасибо. Скажи… для меня это важно. Знаешь, иногда это очень неблагодарная работа.

Она улыбается.

— Но эти пирожки и правда мои любимые.

— Не сомневаюсь, — со вздохом отвечаю я, терзаясь чувством вины из-за того, что редко сюда приезжаю.

Мама откидывается на спинку стула и молча смотрит в окно, понемногу откусывая печенье.

— Как Лука? — спрашивает она. — Он уже научился ходить?

По лицу Вадьки пробегает тень.

— Да, — отвечает он, взглянув на меня.

Сердце кувыркается в груди.

Лука ходит уже несколько лет. Интересно, Вадька тоже мгновенно перенесся мыслями в те времена, когда сын только учился делать первые шаги?

Он даже подавляет смешок.

— Теперь он очень хорошо ходит.

Рада, что хотя бы один из нас способен относиться к происходящему с юмором.

— Какой хороший мальчик, — тихо произносит мама. — У него глаза матери, правда?

— Да, — отвечаю я.

Не успеваю понять, что происходит, как начинаю быстро моргать.

А потом плачу.

Ненавижу это.

Но чем сильнее пытаюсь остановиться, тем быстрее текут слезы.

Потому что у него действительно глаза матери.

Потому что я скучаю по сестре.

Потому что это несправедливо.

Я торопливо вытираю слезы и пытаюсь отвернуться от Вадьки, но слишком поздно — он уже понял, что я тоже плачу.

Тихо, без единого слова, он протягивает руку и берет меня за ладонь. Его большая теплая рука означает больше любой улыбки, и ком в горле растворяется.

Тогда я начинаю плакать еще сильнее, и слезы катятся по щекам.

Он осторожно притягивает меня к себе и тепло обнимает. Я прячу лицо у него на плече, хотя разум твердит, что это неправильно, что я пожалею и не должна так поступать.

Но господи блядь, как же приятно, когда кто-то тебя утешает.

Особенно человек, любивший мою сестру так же сильно, как я.

Слезы заканчиваются быстро, почти внезапно, и мне становится немного легче. Я шмыгаю носом и вытираю глаза, радуясь, что мама по-прежнему смотрит в окно и не заметила, как я плакала.

Не хочу ничего объяснять.

Вадька кладет ладонь мне на затылок и один раз проводит по всей длине волос, а затем отстраняется.

— Приведи его ко мне, хорошо? — просит мама.

Вадька кивает.

Хотя это ложь.

Мама знает только Луку-младенца. Она не понимает, что он взрослеет. Каждая встреча с ним заканчивается для нее очередным срывом.

Нет.

Она его не увидит.

Потом мама одаривает меня влажной улыбкой.

— Вы двое всегда были самой красивой парой.

Теперь уже я болезненно морщусь и смотрю на Вадьку.

— Правда? Спасибо, мам.

Щеки горят.

Да что со мной происходит?

Я не краснею.

И раньше никогда не плакала.

А теперь за две минуты успела сделать и то и другое.

— Нам пора, — говорит Вадька.

Теперь он снова серьезен. Мамина реплика позабавила его гораздо меньше, чем меня.

Черт.

Он думает, что я с ним флиртую?

Не хочу делать ничего, из-за чего он начнет меня избегать.

— Прости, — тихо произносит он. — Сообщение, которое пришло, когда мы вошли, было от Рафаила. Нам нужно уходить. Дело срочное.

Сердце начинает колотиться быстрее.

— Хорошо. Какая жалость, — бормочу я. — А я надеялась, что мы проведем здесь весь день.

Почему каждый раз, когда мне удается заставить его улыбнуться, кажется, будто я одержала победу?

Но мне уже спокойнее: мама приняла лекарство и теперь готовится к обеду. Ее новая комната выглядит чистой и светлой, поэтому хорошо, что ее переселили. Сюда попадает больше солнца.