— Я обещал твоей сестре, что буду о тебе заботиться.

Я замираю.

— Вот уж новость. И когда ты успел это пообещать? Ты же не знал, что она умрет. У вас не было какого-нибудь разговора у смертного одра.

Так.

Это прозвучало по-мудацки.

— Когда твою мать поместили в специализированное учреждение, Рут.

Рут.

Без привычной теплоты.

Так он называет меня только тогда, когда включает старшего брата и злится.

— Я обещал ей, что, невзирая ни на что, буду о тебе заботиться. Как думаешь, кто оплатил долг за лечение, когда ты сломала запястье?

Его голос подобен клинку, рассекающему мою защиту.

— Кто позаботился о том, чтобы уведомление о выселении исчезло раньше, чем ты его увидела? Кто разобрался с полицией, когда тебя задержали после той чертовой драки в баре, и сделал так, чтобы твоя биография осталась чистой?

Каждое слово врезается в меня.

Я не могу ответить.

— Все это, — рычит он. — Все, из-за чего она извела бы себя беспокойством. Ты ни о чем не знала, потому что я со всем разбирался.

Он разбирался.

Без моего разрешения.

Даже не спросив меня.

— Я ни о чем таком тебя не просила, — потрясенно произношу я. — Какого хуя? Я понятия не имела, что ты делаешь все это за моей спиной.

— Разумеется, блядь, не имела. Ты слишком упрямая.

Он резко выдыхает.

— Заверши звонок. Я рядом с тобой.

Удивленно выглядываю в окно и вижу его огромный блестящий мотоцикл, припаркованный возле моей машины. Вадька все еще одет греховно сексуально — в белую рубашку и темно-серые брюки.

Только теперь его глаза сердито сверкают, и выглядит он крайне недовольным.

Я завершаю звонок.

Ненавижу сюда приезжать. Ненавижу здесь все.

Хотя нет, некоторые сотрудники хорошие. Некоторые — нет. Это место стоит дорого, мама не получает необходимого времени и внимания, а в воздухе всегда висит запах несвежей еды и антисептика.

Поэтому, увидев знакомый хром мотоцикла Вадьки, я готова разрыдаться.

И снова чувствую себя той юной девочкой, которая сидела дома и наблюдала, как старшая сестра влюбляется и делит с кем-то еще бремя заботы о нашей матери.

Пока Мария была жива, она руководила всем, что касалось мамы: добивалась необходимой помощи и устроила ее в специализированный пансионат. Она заботилась обо мне, когда мама не могла, и точно поняла, когда мать пора было поместить в учреждение.

Вадька ей помогал.

Разумеется, помогал.

Он всегда так поступал.

Получается, в подростковые годы он сделал для меня больше, чем мама за всю свою жизнь. Хотя ей самой требовался опекун.

— Я думала, у тебя чрезвычайная ситуация.

Почему мой голос звучит так резко и сердито?

Почему я всегда чувствую себя резкой и сердитой?

Я больше не хочу испытывать подобное.

От этого кажусь себе хрупкой, готовой в любой момент треснуть.

— Так и есть, — тихо отвечает он. — Но Мария хотела бы, чтобы я приехал.

Значит, он приехал не ради меня, а из чувства долга перед моей покойной сестрой.

Почему-то от этого не становится легче.

Тут звонит телефон. Снова медсестра.

— Я приехала, — раздраженно сообщаю я.

— Второй этаж. Только поторопитесь.

Господи.

Я запихиваю телефон в карман, и брови Вадьки взлетают вверх.

— Нора?

— Подожди, ты знаешь ее по имени?

— Да. Однажды она попыталась устроить подобное дерьмо Марии.

— Однажды?

Он посмеивается. Мы стоим уже достаточно близко, чтобы я уловила запах его кожаной куртки.

Почему он должен так охренительно пахнуть?

— Да. Во второй раз я пришел вместе с Марией.

Я чувствую, как напрягается челюсть.

— Ну уж нет, это несправедливо. Она обращалась с моей сестрой как с дерьмом, но стоило появиться мужчине — и сразу начала вести себя прилично?

— А кто сказал, что жизнь справедлива, Рут?

Лжецы.

Вот кто.

— Если честно, не уверен, что дело в том, что я мужчина, — прагматично добавляет он. — Ты удивилась бы, узнав, на что люди готовы пойти из страха перед братвой.

Я закатываю глаза, радуясь, что на мне солнцезащитные очки и он этого не видит.

Когда я так делаю, в его глазах появляется странное выражение, а челюсти сжимаются.

Войдя в здание, мы проходим дальше без проверки документов. Здесь нас хорошо знают.

Первой нас замечает Джози, старшая медсестра на мамином этаже.

— Как хорошо, что вы приехали, — говорит она с сочувствием.

Она всегда была доброй.

— Но как ты сама? — мягко спрашивает Джози.

К горлу подкатывает ком.

Ненавижу быть настолько хрупкой, что от малейшего проявления доброты начинаю таять.

Я должна быть сильнее.

— У меня все хорошо. А у вас? — с трудом отвечаю я.

— Ох, тоже хорошо, хорошо, — тихо говорит она. — Моя собака родила щенков, поэтому я всю ночь не спала, ухаживала за маленькими сорванцами. А в остальном жаловаться не на что. Они такие милые.

Она тепло улыбается, а затем переводит внимание на Вадьку.

— А ты как, Вадька?

Он лишь кивает, ничего не отвечая.

Джози это не смущает, и она продолжает с мягкой улыбкой: — Наверное, твой мальчик уже совсем большой.

В маминой комнате стоит выцветшая фотография Луки — пухлого младенца с розовыми щечками.

Это единственное, что она хранит.

Крошечная частица жизни, которая у нее когда-то была.

— Да, — отвечает Вадька, засовывая руки в карманы. — Осенью пойдет в подготовительную школу.

На долгое мгновение все замолкают, и я гадаю, по одной ли причине.

Мое сознание проделывает немыслимые кульбиты, пытаясь представить, как ребенок моей сестры взрослеет без нее.

Неужели так будет всегда? Что бы я ни делала, все теперь навсегда останется в тени одной мысли: Марии больше нет с нами?

В одном из углов коридора пожилой мужчина с обвисшей кожей и широко распахнутыми безумными глазами выкрикивает ругательства. Мимо нас в инвалидном кресле проезжает другая женщина, радостно напевая себе под нос что-то о поездке в зоопарк вместе с мамой.

Справа провозят тележку со скрипучим колесом, заставленную тарелками супа и ломтиками хлеба. От запаха меня слегка мутит. Мне никогда не нравилась здешняя еда.

Вадька сжимает челюсти и расправляет плечи, готовясь к предстоящему.

— Сегодня она занималась с физиотерапевтом? — ровным голосом спрашивает он.

С каких пор мама занимается с физиотерапевтом?

Почему Вадька об этом знает, а я — нет?

И почему это так сильно выбивает меня из колеи?

— К сожалению, нет, — тихо отвечает Джози. — Сегодня она слишком агрессивна и отказывается со всеми разговаривать.

Телефон Вадьки вибрирует от сообщения. Он бросает взгляд на экран, нахмуривает брови, быстро печатает ответ и снова убирает телефон в карман.

— Вы переселили ее? — спрашиваю я у Джози.

Раньше мамина комната была первой справа после поста медсестер, но сейчас мы идем гораздо дальше по коридору.

Джози смотрит на меня почти виновато.

— Да, нам пришлось перевести ее в более защищенную палату, — мягко объясняет она.

Черт.

Все хуже, чем я боялась.

Хорошо, что мы приехали.

И хорошо, что он тоже здесь.

Мамины крики слышны еще до того, как мы подходим к двери. Чем ближе мы оказываемся, тем громче и отчаяннее становится ее голос, охрипший от злости и растерянности.

Новая палата меньше и гораздо строже обустроена. Из нее убрали все, чем мама могла бы причинить вред себе или окружающим. Я почти ожидаю увидеть мягкие стены и смирительную рубашку… и оказываюсь недалека от истины. Шторы здесь тяжелые, на окнах двойные замки. У дальней стены стоит единственная кровать, привинченная к полу. В углу — стул.

И больше почти ничего.

От увиденного сердце болезненно скручивается.

— Мэри, — спокойно приветствует ее Вадька.

Его голос всегда приносит в мамины глаза хотя бы проблеск умиротворения.

— Вадька! Вытащи меня отсюда! Я ненавижу это место. Они делают мне больно. Я не хочу здесь находиться.