Но Лука осекается и быстро качает головой.

— Нет. Не мама. Прости.

От его тихого детского голоса, такого осторожного и мягкого, когда он произносит прости, сердце разбилось бы у кого угодно.

Мое раскалывается надвое.

Я приседаю перед ним, смотрю в глаза и заставляю себя улыбнуться сквозь слезы.

— Все хорошо, малыш. Я ведь немного на нее похожа, правда?

Он едва заметно кивает. Потом снова опускает взгляд на блинчики и больше почти ничего не говорит.

— Вот. Можешь взять еще немного взбитых сливок.

— Ты даешь мне больше, чем папа.

Разумеется, даю.

Вадька тот еще Скрудж.

Съест слишком много взбитых сливок — заболит животик…

Я закатываю глаза, глядя в пустоту, и снова поворачиваюсь к посуде, торопливо вытирая лицо, пока Лука не заметил.

— Нам нужно съездить в магазин и купить продукты. Хочешь поехать с тетей?

— Да! Я буду тебе помогать, — отвечает он, восторженно болтая маленькими ножками.

Я оглядываюсь через плечо и улыбаюсь, хотя в груди что-то болезненно сжимается.

Знаю, глядя на него, Вадька видит только Марию: те же ясные глаза, те же розовые щеки, те же мягкие каштановые кудряшки, идеально обрамляющие лицо.

Но и на папу Лука очень похож.

У него рот Вадьки — с таким же строгим изгибом губ, сильная челюсть и ямочка на подбородке. И хотя лицо все еще по-детски круглое, я уже вижу: однажды его черты станут резче. Приобретут ту же суровость, что и лицо Вадьки. У него такие же темные брови и такое же тихое, серьезное выражение.

Я отворачиваюсь.

Почему я думаю об этом именно сейчас?

Одни дети точные копии своих мам. Другие похожи только на пап. А некоторые, как Лука, представляют собой идеальное сочетание обоих родителей.

Телефон вибрирует от сообщения, и сердце снова подскакивает к горлу: я по-глупому надеюсь, что это Вадька.

Да что, черт возьми, со мной творится?

Но ничего не могу с собой поделать. Эти короткие разговоры — несколько неловких, странных сообщений — стали самым волнующим событием за последние месяцы.

Самым сильным… чувством за последние месяцы.

Я не до конца понимаю происходящее, но наша общая скорбь почему-то делает мою ношу немного легче. Будто я тащила ее за собой, а он молча подошел, встал рядом и помог мне нести.

Когда я остаюсь одна или, что еще хуже, нахожусь среди людей, скрывать горе кажется невозможным.

Но от Вадьки его прятать не нужно.

И поэтому нести эту ношу становится легче.

— Я скоро пойду в школу, тетя, — говорит Лука, болтая ногами под столом и допивая сок.

— Хочешь еще?

Я наливаю ему немного и уже представляю строгий взгляд Вадьки. Как он качает головой. Его молчаливое родительское неодобрение.

Он не разрешил бы Луке еще сока.

Ну и ладно.

— Ты рад? — спрашиваю я, наполняя голос искусственной веселостью, словно пропускаю солнечный свет через трещину в стене. — Нам нужно купить тебе одежду, обувь и всякие другие вещи. И еще рюкзак.

Лука кивает, и его лицо озаряется так, словно я только что пообещала ему целый мир.

Возможно, для маленького мальчика так и есть.

Осенью он начнет ходить в подготовительную школу, хотя Мария этого не хотела. Ей нравилось самой заниматься с сыном, и они с Вадькой решили отдать Луку в школу, когда ему исполнится шесть. В здешних местах так поступали многие.

Но существовала очередь — длинная, на годы, а не на месяцы. Я помню, как они впервые внесли в нее его имя. Господин Я-Все-Планирую — то есть Вадька — рассудил, что, если Лука получит место уже к пяти годам, то сможет постепенно и без лишнего стресса привыкнуть к школьной жизни.

Но я знаю: сейчас Вадьке хочется, чтобы у сына был четкий распорядок.

— Помоги мне загрузить посуду в посудомоечную машину, — с улыбкой говорю я. — Перед поездкой в магазин немного приберемся.

Он встает из-за стола и смотрит на свою тарелку.

— Не хочу.

Я вскидываю бровь и гадаю, хватило бы у него наглости сказать Вадьке, что он чего-то не хочет.

Я впервые встретила Вадьку, когда мне было всего четырнадцать. Он был парнем моей старшей сестры. Поначалу я в него влюбилась, но быстро подавила эту влюбленность.

Она безумно его любила.

У всех нас было дерьмовое детство. Его отец был жестоким ублюдком, а моя мама сама оставалась почти ребенком. Вадька постепенно вошел в нашу жизнь и, однажды появившись, уже никогда не уходил.

Я знала его еще до вступления в братву. И понимала: после того как Рафаил стал опекуном своих младших братьев и сестер, а также паханом братвы Копыловых, Вадька неизбежно последует за лучшим другом.

Вадька и Мария следили, чтобы я ходила в школу. Они серьезно относились ко всему: распорядку, чистой одежде, оценкам и встречам с учителями.

Отец Вадьки состоял в мотоклубе «Ночные волки» — своего рода российской версии «Ангелов ада». Он срывал злость на сыне, используя его вместо боксерской груши. Я до сих пор помню вечер, когда Вадька сказал, что никогда и ни при каких обстоятельствах не поднимет руку на своего ребенка. Что станет тем отцом, которого у него самого не было.

Мария была с ним согласна.

Они составляли прекрасную команду.

Были такими родителями, каких мне самой всегда хотелось иметь.

Иногда все просто складывается именно так.

Я смотрю на племянника и раздумываю. Нам предстоит провести вместе целый день. Если он уже сейчас капризничает, день будет очень долгим.

Он пытается привлечь внимание или что?

Я ничего не знаю о воспитании детей.

Поэтому склоняю голову набок и выразительно на него смотрю.

— Ты ел из этой тарелки. Я приготовила тебе завтрак. Будет правильно, если ты поставишь ее в посудомоечную машину.

— Нет, — отвечает Лука, скрещивая руки на груди.

На его руках все еще остались маленькие ямочки, напоминающие мне, каким он был, когда только начинал ходить.

— Ты бы сказал папе нет? — спрашиваю я.

Это до странности напоминает угрозу вот погоди, отец вернется, и я сразу жалею о своих словах.

Но они производят желаемый эффект.

Лука широко раскрывает глаза, затем качает головой и немного его опускает.

— Нет.

— Почему?

— Потому что папа меня накажет.

Я скрещиваю руки и стараюсь изобразить самый строгий взгляд, на какой способна.

Почему мне так легко противостоять взрослым, а четырехлетний ребенок, как выясняется, способен взять надо мной верх?

— Думаешь, тетя тебя не накажет?

Он прав — не накажет.

Но, может, удастся взять его на блеф?

Лука хмурится, словно всерьез обдумывает мои слова.

— Я обещала, что мы поедем за покупками. Но если ты не будешь хорошо себя вести, я не куплю тебе угощение, — объясняю я. — Разве ты этого не понимаешь?

Конечно же, куплю.

Он немного размышляет, затем берет тарелку и приносит ее мне.

Я с облегчением выдыхаю.

Кризис предотвращен.

Хорошо. Значит, подкуп.

Подкуп работает.

— Поможешь мне запустить стирку, мы быстренько приберем весь дом, а потом перед поездкой я разрешу тебе немного посмотреть мультики. Договорились?

Голова болит. Вадька был прав — прошлой ночью я почти не спала. Домой вернулась только в два, а потом не могла уснуть, думая о племяннике и муже сестры.

Думая о Марии.

Некоторые люди во время скорби полностью останавливают свою жизнь. Не едят, не спят, не работают. А другие продолжают двигаться, притворяясь, будто их жизнь не остановилась с оглушительным скрежетом. Будто солнце по-прежнему восходит. Будто они не носят на груди огромный валун каждую минуту каждого дня.

Наверное, совсем ничего не чувствовать было бы хуже.

Наверное.

Мне-то откуда знать.

Поэтому я с головой ухожу в уборку. Я всегда так поступала, и это действительно помогает. Включаю музыку и загружаю посудомоечную машину. Собираю всю грязную одежду, отношу в прачечную и запускаю стирку, а потом складываю мятые вещи из сушильной машины. Убираю игрушки Луки, выношу вторсырье на крыльцо, чтобы Вадька позже с ним разобрался, и мысленно отмечаю, что потом нужно навести порядок в кладовой и холодильнике.