Стоит мне попытаться перенести вес, как ногу пронзает яркая, беспощадная боль. Я подавляю крик.

Блядь.

— Черт! Что случилось, Рут?

Шаги, шелест ткани — и вот он уже рядом, опускается передо мной на колени, словно ему всегда суждено было оказаться именно здесь: возле меня, среди воспоминаний, призраков и боли.

Я не хочу поднимать глаза. Не хочу сейчас видеть его лицо. Только не когда я такая — слабая. Застигнутая на месте преступления, будто вторглась куда-то без разрешения, хотя всего лишь пришла на могилу собственной сестры.

Но стоит мне наступить на лодыжку, как ее насквозь пронзает острая, словно лезвие, боль. Я теряю равновесие и снова начинаю падать, но его крепкая рука ловит меня за локоть.

— Я споткнулась. Об этот дурацкий корень, — шепчу я, испытывая стыд и боль, а слова беспорядочно срываются с губ. — Я не знала, что ты будешь здесь.

— Ты следила за мной?

Хотя в его голосе слышится лишь любопытство, а не обвинение, мне сразу хочется оправдаться.

— Нет!

Я так резко мотаю головой, что начинает кружиться.

— Нет, я просто… Я просто приехала повидаться с сестрой. Хотела… поговорить с ней.

Удивительно, какие разные вещи могут пробудить горе. Запах. Воспоминание. Осознание того, что она не возьмет трубку, когда ты наберешь ее номер.

Понимание, что тебе больно, а старшей сестры, которая, как прежде, могла бы все исправить, больше нет.

Мой голос дрожит. Я пытаюсь сдержаться, пытаюсь не развалиться на части, но не могу.

Я ломаюсь.

Рассыпаюсь вдребезги.

Слезы обрушиваются быстро и неумолимо, а я сгибаюсь под тяжестью всего, чего не могу произнести вслух.

Я не могу с ней поговорить. Не могу ее увидеть.

И он тоже не может.

Слезы льются без предупреждения. Быстрые. Горячие. Злые.

Я ненавижу это.

Ненавижу, что ее больше нет.

Ненавижу чувствовать себя такой потерянной и одинокой, словно я барахтаюсь в мире, полном неизвестности, а единственный якорь исчез.

И ненавижу, что единственное настоящее, незыблемое, что осталось в этом мире неопределенности, — это… он.

— Прости, — всхлипываю я, прижимая руку к боку. — Мне просто нужно было с ней поговорить.

Поначалу он не тянется ко мне. Пока я содрогаюсь от рыданий, его дыхание остается ровным. Но я чувствую, как сильно он сдерживается, как все внутри него натянуто до предела, словно тугой поводок.

Он рядом. Его глаза ищут мои, а рука зависла в воздухе, готовая поймать меня, если я снова оступлюсь. В его голосе столько тепла и сочувствия, что слезы начинают течь еще сильнее. Я судорожно хватаю ртом воздух, стирая влагу с глаз, когда он наклоняется и обхватывает ладонями мое лицо.

— И что бы ты ей сказала, малышка? О чем тебе понадобилось поговорить так срочно, что ты приехала сюда? Скажи мне.

Я шмыгаю носом и сглатываю, не в силах отвести взгляд.

— Ты прекрасно знаешь, что мне нужно ей сказать.

Он всматривается в мои глаза с надеждой и болью.

— Я хочу услышать, как ты произнесешь это вслух.

Я с шумом выдыхаю. Голос дрожит.

— Я хочу сказать ей, что влюбляюсь в ее мужа. И до ужаса боюсь, что он не чувствует того же, что и я. Хочу сказать, как мне жаль, что я…

И тут его губы накрывают мои — отчаянно, безотлагательно. Мы оба плачем, наши слезы смешиваются в поцелуе, а его пальцы запутываются в моих волосах.

— Я знаю, — шепчет он у моих губ таким же надломленным голосом, как мой. — Я знаю, малышка.

До него меня никто так не называл, и мне это нравится.

До безумия нравится.

Поцелуй короткий, но исцеляющий. Мы одновременно отстраняемся и встречаемся взглядами.

— Тебе не нужно ничего объяснять, Рут, — шепчет он.

Я никогда не забуду, как увидела его — такого сильного, могущественного — поставленным на колени собственным горем. В этом есть какая-то сокрушительная красота.

Я тянусь к нему, чтобы вытереть слезы, а он нежно убирает волосы с моего лица.

— Дай посмотрю лодыжку, — тихо говорит он.

Вот что-то осязаемое. Настоящее.

Он осторожно наклоняется и бережно обхватывает мою лодыжку ладонями. Я морщусь — господи, как же охрененно больно.

— Синяк. Как минимум растяжение, — бормочет он, внимательно осматривая ногу. — Не думаю, что она сломана, но ты определенно что-то потянула. Ходить на этой ноге не сможешь.

Я вздыхаю.

— Прекрасно. И как мне теперь работать?

— Купим тебе ортопедический ботинок, может быть, костыли. Но, если честно, лучше бы ты вообще не работала.

— Лучше бы я вообще не растягивала лодыжку, — отвечаю я со вздохом.

Он тоже вздыхает.

— Да. Знаю. Черт, малышка.

Господи, как же мне нравится, когда он так говорит. Нравится звук его голоса.

Мне нравится в нем все.

— Уверена, что пришла сюда не шпионить за мной? — спрашивает он, приподняв бровь.

Я качаю головой, и на губах появляется тень улыбки.

— Просто нам одновременно пришла в голову одна и та же гениальная, трагическая идея.

Никто из нас не произносит вслух то, о чем думают оба: вчерашний беспорядок, этот клубок горя, утешения и потребности друг в друге привел нас сюда.

Может быть, горе так и действует. Толкает тебя в объятия единственного человека, который способен понять.

Интересно, могу ли я доверить это Зое? Эта женщина — настоящий сейф, да еще и укрепленный сталью.

— Здесь очень красиво, — шепчу я, и голос срывается, когда я смотрю на могилу. — Ты прекрасно за ней ухаживаешь.

— Спасибо, — тихо отвечает он. — Так, ладно. Давай разберемся. Как ты сюда добралась?

— На машине.

— А я на мотоцикле. — Он хмурится. — Тебе сейчас нельзя на него садиться. С такой лодыжкой ты не сможешь удерживаться, да и ногу нужно держать приподнятой. Я поведу твою машину, а за мотоциклом пришлю кого-нибудь из своих ребят.

— Я думала, ты никому не доверяешь свой мотоцикл.

Он медлит.

— Не доверяю. Но твоя безопасность важнее.

Я прижимаю ладонь к груди, чувствуя, как трепещет сердце.

— О-о-о. Ты сейчас заботливый? Вадька, это точно ты?

— Не вредничай, — рычит он.

И именно этот голос гарантирует, что я продолжу вредничать — хотя бы ради того, чтобы он снова заговорил со мной так.

По правде говоря, я не люблю нуждаться в помощи. Ненавижу от кого-то зависеть. Я горжусь своей силой.

Вся эта ситуация — полный отстой.

— Давай посадим тебя в машину и покажем врачу.

— Я ненавижу ходить к врачам, — ною я, прекрасно понимая, что звучу как ребенок.

И даже надуваю губы.

— У Рафаила разве нет своего врача?

— Есть. — Он ухмыляется, приподнимая брови. — Но ты же не из братвы, помнишь? Кажется, именно ты недавно мне об этом напомнила.

Блядь, ну за что мне все это?

— Думаю, со мной все хорошо, — пытаюсь возразить я, поднимаясь.

— Рут.

Он даже не дает мне попробовать. Просто подхватывает на руки и несет.

— Пусть врач решает, все ли с тобой хорошо.

— А тебя кто спрашивал? — ворчу я.

Он наклоняется ближе, и его шепот обжигает мое ухо.

— Я знаю, как ты ненавидишь, когда тебе указывают, что делать, Рут, — произносит он тихо и угрожающе. — Но тебе нравится, когда тебя шлепают по заднице. А сейчас ты, маленькая вредина, нажимаешь на все мои гребаные кнопки. Продолжай. Посмотрим, что будет.

Я бы отвернулась от него, но куда, черт возьми, мне деваться? Повернусь в одну сторону — буду смотреть в эти прекрасные глаза. В другую — еще сильнее прижмусь к этой абсолютно греховной груди.

Не самое плохое положение.

По крайней мере, мы больше не говорим о моей мертвой сестре, с горечью думаю я.

И да, я знаю, насколько это пиздецовая мысль.

Подайте на меня в суд.

— Где ты припарковалась? — спрашивает он, даже не запыхавшись.

Как? Как он умудряется даже не дышать тяжелее? Он несет на руках целого человека. Я умудряюсь запыхаться, пока несу канистру молока.

— За углом.