— Послушай. — Он тяжело выдыхает. — Можешь спать в гостевой. Или я буду там спать. Как захочешь. Дело не в сексе, Рут.

Он действительно произнес это вслух? Да. Прямо здесь, у всех на виду, где его мог услышать кто угодно.

Где могла услышать я.

Щеки вспыхивают. Достаточно одного этого предложения, чтобы тело выдало меня с головой.

Я вспоминаю, каково это — лежать в его постели. И хочу снова. Сейчас, потом, всегда.

— Жаль, — бормочу я прежде, чем успеваю остановиться. — Чертовски жаль.

Он не отвечает. Просто смотрит на меня так, словно хочет сказать все и ничего одновременно.

— Ладно, — произношу я, и голос слегка ломается.

Почему между нами вдруг столько напряжения и эмоций? Какого черта?

— Мне пора. Пожалуйста, Вадька. Дай мне уехать.

Он выдыхает так, словно слишком долго задерживал дыхание. Но все-таки отпускает меня. Наконец. Неохотно.

И мне это нравится.

Он не хочет, чтобы я уезжала.

Какое-то время я еду бесцельно, пока руль не перехватывает инстинкт. Он приводит меня к старой церкви, но мне и не туда.

Я сворачиваю с дороги и еду по гравийной тропе к старому кладбищу, прижавшемуся к опушке леса. Оно древнее, потрепанное временем. Знакомое.

Сердце ноет.

Здесь похоронены частицы прошлого. Родители Копыловых. Родители моей матери. Слишком рано умерший школьный друг. Моя любимая учительница. Старушка, которая сидела возле пекарни и кормила птиц хлебными крошками.

Мария.

Но пока я мысленно перечисляю всех остальных, о ней не думаю.

Небо отяжелело от темных туч. Я не раз оглядываюсь через плечо, уверенная, что кто-то за мной следит. Я ведь не настолько важная персона, чтобы за мной по пятам шел охранник, правда? То есть на работе они будут, но…

Вадька наверняка нашел бы что на это сказать, и я не уверена, какие чувства это у меня вызывает.

Я глушу двигатель и смотрю на свое отражение в зеркале заднего вида. Волосы растрепаны, под глазами залегли темные круги, а брови давно пора привести в порядок. Но каким-то образом я выгляжу… сияющей. Раскрасневшейся. Словно женщина, которая влюблена.

Я запрокидываю голову на спинку сиденья, захлестнутая эмоциями.

Так и есть.

Я влюблена, хочу я этого или нет.

Может быть, я всегда его любила. Кажется, так и есть. Просто раньше было легче, когда любовь оставалась тихой — приглушенной, безопасной. Платонической.

Но теперь она изменилась.

У нее выросли клыки.

И я не знаю, как во всем этом разобраться.

Я бы отдала все, чтобы поговорить с Марией. Но даже если бы Вадька был другим мужчиной, а Мария прямо сейчас стояла передо мной, не знаю, смогла бы я признаться ей в этом.

Но он не другой мужчина.

А ее здесь нет.

Я влюблена в твоего мужа.

— Ох, Мария, — шепчу я, глядя в небо.

Вздохнув, открываю дверь и выхожу навстречу ветру.

Я иду по истертой тропинке к ее могиле. Знаю, что ее здесь нет. Не по-настоящему. Только тело и кости, разлагающаяся оболочка, в которой когда-то теплилась жизнь. Но, может быть… может быть, осталось что-то еще. Присутствие. Дух. Едва слышный отголосок той, кем она была.

Я не религиозна. Не могу заставить себя поверить в рай. Но мысль о том, что яркие, живые люди превращаются в ничто… в пищу для червей… кажется неправильной.

Должно быть что-то еще.

Может быть, она переродилась. Может быть, стала частью земли. Может быть, наконец обрела покой.

Господи, надеюсь, она обрела покой.

Я иду среди потрескавшихся, покосившихся и забытых могил. Здесь стоят деревянные кресты и черные железные ограды, к каменным надгробиям прикреплены православные иконы. Четки, свечи в стеклянных подсвечниках, кириллические имена, высеченные на крошащемся мраморе.

Русские кладбища отличаются от остальных — они больше похожи на святилища, чем на места скорби. На надгробиях вырезаны портреты, семейные склепы увенчаны куполами, а оставленные кем-то свечи все еще мерцают на холоде. Это уединенные места горя, памяти и благоговения.

Я вздыхаю и сжимаю пальцами переносицу. Это ничуть не помогает сдержать подступающие слезы. Грудь болит. Сердце колотится, отбивая ритм боли, а голова словно переполнена до отказа.

Могила Марии находится на небольшом холме и окружена белыми лилиями — ее любимыми цветами. Несмотря на нависшие над головой тучи, трава здесь ярко-зеленая. Рядом голубыми островками цветут незабудки.

Я не была здесь две недели, и чувство вины разрывает меня изнутри. Неужели так все и происходит? Недели незаметно перетекают в месяцы, а потом — в годы?

Но сюда тяжело приходить.

Всегда тяжело.

Здесь я плачу. А я больше не хочу плакать. Но мне нужно поговорить с сестрой.

Я ускоряю шаг, помня, что времени мало и мне нужно ехать на работу. Только завернув за угол, я замечаю их — блестящие, до боли знакомые хромированные колеса.

Я замираю. Сердце переворачивается в груди, пока сознание пытается осмыслить увиденное.

О боже. Нет. Нет, этого не может быть.

Не я одна приехала навестить ее могилу.

Его тоже привело сюда чувство вины?

Я думала, что справлюсь. Думала, что едва-едва, но удерживаю себя в руках. Однако увидеть его здесь?

Господи, нет.

Он стоит на коленях перед ее надгробием, и кожаная куртка облегает широкие плечи, словно вторая кожа. Голова опущена, руки безжизненно лежат на коленях, и, клянусь, выглядит он так, будто несет на плечах тяжесть всего мира.

Он скучает по ней. Конечно, скучает.

Пусть я и не религиозна, древние слова — и станут двое одной плотью — почему-то кажутся правдой.

Вадьке нужно поговорить с ней так же, как и мне.

— Прости меня, — шепчет он, и эти слова остро и мучительно рассекают воздух.

Он сидит ко мне спиной, не подозревая о моем присутствии. Я чувствую себя подглядывающей, но поворачивать назад уже слишком поздно.

— Прости, — снова шепчет он. — Я не должен… Знаю, что не должен… Раньше я никогда даже не смотрел на нее так. Но я скучаю по тебе. Господи, как же я по тебе скучаю. А она тебя любила.

Его голос ломается — нет, раскалывается, словно переломленная кость.

— Ей так сильно тебя не хватает. А я… я люблю ее. Прости.

Он качает головой, и по дрожи его плеч я вижу, насколько он отчаялся.

— Мне так, блядь, жаль. Но это… это правильный выбор. В нем есть смысл. Она любит Луку, Мария. Никто не любит его так, как я. Кроме Рут. И ты знаешь, что со мной она будет в большей безопасности, чем с кем-либо еще на земле. Ты это знаешь.

Я не должна этого слышать. Знаю, что не должна. Я последний человек, которому следует сейчас здесь находиться. Самый последний.

Вина и без того разъедает меня, словно кислота, но я не могу пошевелиться.

И не стану.

Он обнажает душу перед мертвой женой, а мне остается лишь слушать, застыв на месте, пока сердце раскалывается в груди.

Если я сейчас тихо уйду, он вообще заметит? Знает ли он, что я здесь?

Господи, как же я это ненавижу. Чувствую себя шпионкой, будто вторглась во что-то священное, глубоко личное.

Но я не хотела.

Я не знала.

Я просто пришла повидаться с ней.

Я пытаюсь осторожно и бесшумно отступить. Но стоит мне повернуться, чтобы уйти, как носок ботинка цепляется за проклятый древесный корень. Я спотыкаюсь и с вскриком тяжело падаю на оба колена. Пытаясь смягчить падение, с силой ударяюсь ладонями о землю, и грязь впивается в кожу. Влажная почва холодно прижимается к ладоням.

Несколько мгновений я слышу только собственное резкое дыхание и сдавленный стон.

— Черт.

— Рут?

Его испуганный голос рассекает воздух слишком близко.

— Прости, — бормочу я, пытаясь подняться.

Прости за что? Да за все, мать его. За то, что я здесь. За то, что упала. За невыносимую тяжесть всего происходящего.

Я чувствую его раньше, чем вижу, — знакомое притяжение в груди, похожее на далекий рокот грома перед бурей. Воздух меняется. Становится тяжелее. Наполняется электричеством.