— Нечего с ним нянчиться, — чопорно заявляет она. — Я сорок пять лет учила детей его возраста. Чем раньше они приучатся к самостоятельности, тем раньше перестанут от вас зависеть.

За ее спиной Вадька мне подмигивает.

— Да. Думаю, вы правы. Именно это и означает самостоятельность.

Она невозмутимо продолжает: — Я понимаю, что молодые матери в наши дни любят носиться со своими детьми как с младенцами. И знаю, что вашей жены больше нет, но она не сделала сыну никакого одолжения, постоянно убирая за ним. — Она закатывает глаза. — Не удивлюсь, если она до сих пор подтирала ему зад.

На челюсти Вадьки дергается мышца. Мои кулаки сжимаются.

— Моя сестра была прекрасной матерью, — отрезаю я ледяным голосом.

Женщина резко разворачивается и без малейшей попытки скрыть это осматривает меня с головы до ног. Оценивает: растрепанные волосы, мятую одежду, то, как сильно я не вписываюсь в безупречную картинку, которую и она, и Вадька выставляют напоказ.

Я сладко улыбаюсь.

— Я Рут.

Протягиваю руку. Она ее не принимает.

— Слышала о вас, — бормочет она.

Мои брови взлетают.

— Вот как? Лука вам обо мне рассказал?

Она качает головой.

— Нет.

Очаровательно.

— Сегодня мне нужно кое-что сделать по дому, — непринужденно говорю я, — но я буду то уходить, то возвращаться, съезжу по делам. Дайте знать, если вам что-нибудь понадобится.

Я подхожу к холодильнику и начинаю оценивать наши запасы. Продукты, домашние дела, все как обычно. Но под всем этим уже тлеет искра. Медленно разгорается пламя, и я знаю: это только начало.

Я не хочу оставлять здесь племянника. Только не с этой няней-мегерой, которую, судя по всему, сама же и наняла.

— Сегодня работаешь? — спрашивает Вадька тихим, приглушенным голосом — таким тоном он говорит, только когда что-то гложет его изнутри. Губы сжаты в ровную, непроницаемую линию, между бровями залегла складка. Он глубоко задумался — наверняка уже перебирает в голове все способы, которыми все может пойти наперекосяк.

Я слишком хорошо знаю этот взгляд, даже продолжая составлять обычный список покупок. Записываю только самое необходимое — продукты, из которых можно что-нибудь приготовить на плите или гриле.

Что-нибудь, что поможет снова почувствовать себя нормально.

— Да, — отвечаю я, не поднимая глаз. — Мне нужно работать, Вадька. У меня почти не осталось оплачиваемых больничных.

Его челюсть напрягается, словно он хочет возразить, но мы оба смотрим на няню. Она наблюдает за нами с тем холодным, безжизненным выражением, которое я ненавижу. Так смотрят на проблему, которую им платят, чтобы терпеть.

Нижняя губа Луки выпячивается.

О нет.

— Не уходи, папа, — умоляет Лука, крепко обхватывая крошечными ручками ноги Вадьки, будто может физически удержать его на месте.

Сердце ноет. Я ненавидела такие моменты еще при жизни Марии: как Лука рыдал и умолял ее не уходить, как потом она сама плакала, закрыв за собой дверь. Ничего не изменилось. Это по-прежнему разрывает на части, и я понимаю, что это просто часть жизни с маленьким ребенком.

Но никто не говорил, что мне обязано это нравиться.

Я замечаю тень, скользнувшую по лицу Вадьки, и то, как он прижимает к себе маленького сына, словно никогда не хочет его отпускать. Наверное, теперь каждое расставание несет в себе совсем другую тяжесть.

— Я скоро вернусь, дружок.

Вадька опускается на колени и целует Луку в лоб, но его голос дрожит. Он тоже не хочет уходить.

Наконец нам удается отцепить Луку, и, конечно же, Вадька совершает привычный обход: связывается с охраной, просматривает записи с камер и оценивает все подходы, словно генерал, готовящийся к осаде. Наконец он тяжело и протяжно выдыхает, качая головой.

У нас обоих есть работа. Мы не можем просто сидеть здесь, изображая мишени.

И я не могу взять Луку с собой. Не в бар. Ребенку там не место. А сегодня худший день недели — единственный, когда мы открываемся раньше ради спецпредложений: дешевой выпивки и сомнительных личностей. Уж лучше в любой день полупустой бар с одними завсегдатаями.

Черт.

— Все будет хорошо, — тихо говорит Вадька, кладя ладонь мне на поясницу.

Его прикосновение одновременно заземляет и бьет током. Его руке словно самое место там, хотя кожу покалывает, будто я вся в огне. Воспоминание о прошлой ночи полыхает на краю сознания и отказывается меня отпускать. Я переживаю ее снова, снова и снова, желая остановить этот миг, удержать каждую частицу воспоминания.

Так долго я брела сквозь темноту. Одна. Будущее казалось туманным и пугающим, но теперь… теперь я словно действительно могу заглянуть в будущее, в котором меня ждет надежда.

Может быть… может быть… вместе с мужчиной, который мне по-настоящему дорог.

И я не знаю, что по этому поводу чувствовать.

Поправка — знаю. Я точно знаю, что чувствую, и меня, мать его, насквозь разъедает вина.

Будто я в аду.

Вина липнет ко мне, словно вторая кожа. Я чувствую себя недостаточно хорошей. Запятнанной.

Но, если быть честной… я не считала себя достойной любви даже тогда, когда Мария была жива.

До моего дома мы едем молча. Когда добираемся до моей машины, Вадька, как всегда, открывает передо мной дверь. Я сажусь, а он машинально наклоняется и пристегивает меня. Проверяет ремень, тянет за него, словно хочет убедиться, что тот надежно закреплен, а затем выпрямляется и удовлетворенно кивает.

Он всегда был таким — заботливым. Не жестким, как Рафаил, не холодным, как Семен, и не слегка неуравновешенным, как Матвей. Нет. Вадька — защитник.

И, возможно… только возможно, мне стоит позволить кому-нибудь заботиться обо мне.

В груди распускается что-то теплое и незнакомое.

— Все-таки поедешь в офис? — спрашиваю я неожиданно хриплым голосом.

Он кивает, отводя взгляд.

— Да. Чуть позже. Нужно кое с чем разобраться. Поговорить с Рафаилом. Матвей перехватил сообщение. Нам нужно его изучить.

Я киваю и пожимаю плечами.

— Понятно.

Я глубоко засовываю руки в карманы пальто — один из тех бессмысленных жестов, за которыми пытаешься спрятать слишком многое, даже от самой себя.

— Осторожнее за рулем, — снова тихо говорит он. — Приедешь сегодня вечером?

Он тут же осекается.

— Нет, погоди. Ты же работаешь.

В его глазах мелькает что-то похожее на разочарование. Или надежду? Не могу понять.

— Может быть, после работы, — отвечаю я, но это звучит скорее как вопрос.

Он наклоняется ближе, опираясь рукой о дверцу машины, и его теплые карие глаза пристально всматриваются в мои.

— Со мной тебе будет безопаснее.

Правда? Физически — да. А вот эмоционально я не уверена.

— Я подумаю, — бормочу я.

— Рут, если ты…

— Вадька, — мягко перебиваю его я. — Пожалуйста. Я знаю, что ты хочешь меня защитить. Но это… все это в новинку для меня. Я ни разу в жизни не ехала домой к мужчине. Не вот так.

Особенно к мужчине, который был женат на моей сестре. Господи.

— Дело не в этом, — говорит он, медленно качая головой. — Боже, я вовсе не это имел в виду.

Я отворачиваюсь, застигнутая врасплох острым уколом отвержения.

— Рут, — произносит он уже мягче. — Послушай. Чем ближе мы друг к другу, тем проще мне тебя защищать.

— В баре есть охранники, да? — спрашиваю я.

Он шумно выдыхает сквозь стиснутые зубы.

— Да.

— У меня включена передача геопозиции. Ты можешь отслеживать, где я.

— Я знаю, Рут, но…

— Я не из Копыловых, Вадька, — мягко напоминаю я.

Я не жена одного из них, не принцесса братвы и даже не их сотрудница.

— Я прекрасно это знаю, Рут Мари.

Сердце совершает маленький кульбит, хотя я и прищуриваюсь.

— О, уже второе имя пошло в ход? Решил строить из себя старшего брата?

Мы оба знаем, что ничего братского между нами нет.

— Какая же ты, блядь, упрямая, — рычит он.

Я широко улыбаюсь.

— И тебе это нравится.