Алексей, сам того не ожидая, вдруг заметил, какие у неё тоненькие руки — почти прозрачные у запястий, с чуть выступающими синими жилками вен. Растерянный вид ее говорил о том, как сильно она устала за эти два дня не внешне, а внутренне. Как ранена была ее душа, которая неимоверно хотела оплакивать подругу, но слезы не могли пролиться, они остановились где-то по пути к глазам. Будто смерть Нины неожиданно заставила её почувствовать хрупкость всего привычного мира вокруг.

— Вы не ужинали? — спросил Алексей, выкладывая из бумажного пакета на стол кое-какую снедь — банку консервов, четверть черного хлеба и сушки к чаю.

Лиза вздрогнула и обернулась.

— Не хочется.

Он сел напротив. Некоторое время оба молчали. На кухне было тепло, но тревога словно въелась в стены вместе с запахом керосина и старого дерева.

За окном медленно падал снег, еще не зная, что в луже на каменной мостовой ему придется растаять и превратиться в грязь.

— Милиция приходила? — спросил Алексей.

Лиза кивнула.

— Снова спрашивали одно и то же. Не было ли у Нины знакомых. Не уходила ли она раньше. Не говорила ли чего-нибудь странного.

— И?

— Кажется, они считают, что это несчастный случай.

Она произнесла это почти шёпотом, но в голосе прозвучала горечь.

— А вы?

Лиза долго не отвечала.

Потом тихо сказала:

— Я думаю, Нина чего-то боялась.

Алексей поднял голову.

— Почему?

Лиза провела пальцем по краю стакана.

— Последние дни она всё время смотрела во двор. Несколько раз спрашивала меня, не замечала ли я чужого возле дома.

— Какого чужого?

— Не знаю. Она сама не говорила.

— А вы не спрашивали?

Лиза едва заметно улыбнулась.

— Нина любила тайны. Ей нравилось, когда она одна знает то, что не знают все вокруг.

На секунду в воображении Алексея снова возникла прежняя Нина — смеющаяся, шумная, живая. И от этого стало только тяжелее.

— Она с кем-нибудь встречалась? — осторожно спросил Алексей.

Лиза нахмурилась.

— Возможно.

— С тем человеком, который приходил к Лидии?

— Может быть.

— Лидия его знает?

— Не уверена.

В коридоре скрипнула дверь и за нею раздались быстрые шаги.

Оба невольно замолчали.

Но это оказался Виктор Михайлович. Он прошёл мимо кухни, вынес на черную лестницу ведро из-под угля, рассеянно кивнул им и снова исчез в коридоре.

Когда шаги стихли, Лиза заговорила тише:

— За день до исчезновения Нина с кем-то поссорилась.

— С кем?

— Я не видела. Только слышала голоса в коридоре.

— Мужской?

— Да.

— О чем они говорили?

Лиза покачала головой.

— Не разобрала. Но Нина потом была очень испугана.

— Она рассказывала вам?

— Нет. И это было странно.

— Почему?

Лиза впервые посмотрела Алексею прямо в глаза. И он увидел, что на ее ресницах блеснули слезы.

— Потому что Нина рассказывала мне всё. А в этот раз промолчала.

На кухне снова стало тихо.

За стеной выше этажом кто-то глухо кашлянул.

Алексей вдруг понял, что ему мучительно хочется защитить эту девушку — от чертовщины, творящейся в квартире, от страха, от всей этой тяжёлой, липкой тревоги, которая постепенно заполняла дом. Странное чувство, совсем новое для парня. Он не привык думать о ком-то ещё. Но сейчас ему казалось неправильным, что Лиза сидит здесь одна, с остывшим чаем и испуганными глазами, в доме, где по ночам кто-то ходит по коридорам, а люди начинают погибать один за другим.

— Вы боитесь? — спросил он неожиданно.

Она помолчала.

Потом честно ответила:

— Да.

И это короткое слово прозвучало страшнее, чем если бы она закатила истерику. Потому что Лиза, несмотря на свою хрупкость, не была человеком, который легко признаётся в страхе.

Алексей хотел что-то сказать, но в этот момент сверху послышался глухой удар на черной лестнице, будто кто-то уронил тяжёлый предмет. Потом — снова тишина.

Оба вздрогнули. Алексей решительно поднялся и подошел к двери. Секунда и он распахнул ее резко, от чего дверное полотно жалобно пискнуло. В темноте черной лестницы было тихо. И только пустое ведро валялось внизу лестничного пролета. Это было странным, на запасной лестнице не было сквозняков.

— Что там? — с тревогой спросила девушка.

— Ничего, просто Виктор Михайлович поставил ведро неровно, оно и упало. — как можно спокойнее ответил Воронов, чтобы ее не пугать.

Лиза медленно перевела бледное лицо на юношу.

— Кто-то ходит по ночам.

Алексей почувствовал, как внутри неприятно похолодело. Значит, не одному ему так кажется которую уж ночь?

— Вы уверены?

— Я слышала вчера. И позавчера тоже.

— Может, жильцы?

— Нет.

Она сказала это слишком быстро и уверенно. И Алексей отчётливо понял: кто-то действительно приходит сюда по ночам. Не случайно. Ищет что-то. И ему, Алексею Воронову, предстоит разобраться, что именно.

Глава седьмая Павел

Подозрение поселилось в квартире тихо, как плесень. Ее не сразу замечаешь, а потом раз, и она уже повсюду. Алексей почувствовал это, едва войдя на кухню: разговор у стола оборвался так резко, будто его перерезали ножницами. Анна Петровна размешивала что-то в кастрюльке с видом человека, давно не верящего в людей. Виктор Михайлович сидел перед аккуратно сложенной газетой, но не читал ее. Лиза резала хлеб тонкими ломтями, и по тому, как она держала нож, было ясно: разговор был неприятный.

— О чем говорили? — спросил Алексей, наливая чаю.

— О том, — резко поставила ложку Анна Петровна, — что некоторые люди по ночам домой возвращаются так, будто не домой, а на склад.

— Вы кого имеете в виду?

Анна Петровна посмотрела на дверь.

— Павла.

Имя повисло в кухне тяжело и неприятно.

Павел жил в дальней комнате у конца коридора. Работал на заводе, возвращался поздно, ходил быстро и шумно, дверями хлопал так, что дрожали стекла. Алексей успел перекинуться с ним всего парою слов, но уже заметил в нем ту резкую молодую раздражительность, которая часто бывает у людей, слишком рано решивших, что жизнь им недодала.

— Он вчера опять пришел за полночь, — сказала Анна Петровна. — И не один раз.

— Как это?

— Сначала ушел. Потом вернулся. Потом опять куда-то выходил. Бродил полночи, дверями хлопал, я слышала.

Слышать — не значит видеть, — сухо заметил Виктор Михайлович.

— В этой квартире слышать иногда достаточно.

Лиза молчала, опустив глаза. Алексей повернулся к ней:

— Ты тоже слышала?

Она помедлила.

— Да. И раньше тоже. Но после смерти Нины… все кажется иным.

Марфа Степановна вдруг тихо сказала из угла:

— У него с Ниной нехорошо было.

— Что значит нехорошо?

Старушка поджала губы.

— Ссорились. До того, как она пропала.

— Я тоже слышала, — подхватила Анна Петровна. — Она ему сказала: «Не смей больше просить». Вот так и сказала.

Лиза подняла голову.

— Я этого не слышала.

— А я слышала.

— Анна Петровна…

— Что? Молодые тоже бывают жадные, — отрезала та.

Это слово — «жадные» прозвучало особенно неприятно. Алексей вдруг вспомнил Нинину комнату: аккуратно оставленное платье, чашку на столе, пальто в коридоре. И след на рукаве — четыре пальца и отдельно большой, чуть в стороне. Кто-то держал ее очень крепко.

— А что он мог у нее просить?

Никто не успел ответить.

Из коридора донесся тяжелый шаг.

В дверях кухни появился Павел. Высокий, широкоплечий, с красными от холода руками и упрямым лицом, на котором слишком явственно проступала усталость. Волосы влажные, пальто расстегнуто, сапоги в грязи.

Он сразу понял, что разговор был о нем.

— Чего уставились? — грубо бросил парень.

Анна Петровна отвернулась к плите. Виктор Михайлович аккуратно сложил газету. Лиза опустила глаза. И только Алексей смотрел на Павла прямо.