А здесь… Здесь лежала Нина. Та самая, которая еще позавчера смеялась на кухне так, что звякали чашки в буфете, сидела на подоконнике и спорила из-за сахара. И от этого происходящее казалось особенно неправильным. Он заметил, что девушка без пальто, в одном тонком платье, хотя ночью было холодно.

Потом взгляд зацепился за след на рукаве. Темный отпечаток пальцев выше локтя. Четверо пальцев — и отдельно большой, чуть в стороне. Словно кто-то очень сильно схватил ее и держал, держал так, что рукав не расправился до сих пор.

— Не смотрите долго, — тихо сказал Федор, перехватив его взгляд. — Тяжело потом. Себе дороже.

Но Алексей почти не слышал его.

Что-то не складывалось. Он сам не понимал, что именно. Неуловимая мелочь, какое-то ощущение неправильности. Будто вся сцена была чуть сдвинута, как плохо поставленная декорация в театре: все предметы на месте, а свет падает не оттуда и тени ложатся иначе, чем должны.

В этот момент из арки во двор вошел милиционер. Молодой, краснощекий, в мокрой шинели — он натянул ее наспех, не застегнув верхние пуговицы. Сотрудник при исполнении выглядел раздраженным человеком, которого слишком рано подняли с постели.

— Где?

Федор молча показал рукой в сторону стены.

Милиционер подошел к телу, тяжело, со свистом вздохнул, как человек, которому эта картина надоела еще пять лет назад, и присел на корточки.

— Документы есть?

— В комнате должны быть, — ответила Лидия сверху, не поворачивая головы — так и стояла, упершись лбом в косяк входной двери.

— Ясно.

Он поднялся и оглядел двор, прикидывая, сколько бумаг ему теперь заполнять.

— Кто нашел?

— Я, — сказал Федор.

— Когда?

— Утром. Дрова пошел колоть. Еще светало.

Милиционер кивнул так, будто ему уже всё было ясно. Он сунул руки в карманы шинели. Жест был почти домашний, будто он не на месте происшествия, а на кухне, у плиты, ждет, когда вскипит чайник. Это почему-то разозлило Алексея.

— Вы думаете, это несчастный случай? — спросил он.

Милиционер посмотрел на него устало, сверху вниз, оценивающе.

— А вы кто будете?

— Журналист. Живу здесь.

— Тогда советую вам журналистикой и заниматься, — ровно, без злобы, просто констатируя факт. — Напишете очерк. «Утро в коммуналке». А мы уж свое дело сделаем.

Он снова взглянул на Нину.

— Могла поскользнуться. Темно было. После дождя камни мокрые.

— Без пальто? — Алексей с трудом удержал голос ровным.

— Молодежь нынче странная, — милиционер пожал плечами.

Он говорил равнодушно, почти лениво, но Алексей заметил: даже милиционер старается не смотреть девушке в лицо слишком долго. Взгляд представителя власти скользил по платью, руке, по мокрым камням, но в лицо тот не посмотрел ни разу.

Черный кот сидел возле арки. Мокрый после дождя, с прижатыми ушами и настороженными зелеными глазами. Он не подходил ближе, только смотрел встревоженно. И вдруг тихо зашипел в сторону флигеля так, что у Алексея волосы на затылке шевельнулись.

Федор резко обернулся. Алексей проследил за его взглядом. Ничего. Только обветшалые стены, старые дрова под навесом — беспорядочная груда щепы и полешек — и темное окно флигеля.

Неприятное ощущение вернулось снова. Сильнее прежнего. Словно кто-то незримый всё еще оставался рядом. Прямо здесь и сейчас.

Глава пятая Кот, который знает больше

Тело наконец унесли, завернув в простыню и погрузив на видавшую виды санитарную машину, увезли туда, где больше для проформы будут выяснять то, чего уже не изменить.

Жильцы дома, давясь словами и путаясь в показаниях, объяснились с уставшим милиционером и поднялись обратно в квартиру, и каждый из них вдруг почувствовал одно и то же: их общее жилище стало другим. Те же стены, потемневшие от времени и ленинградской сырости. Тот же длинный и узкий коридор, по которому еще вчера с грохотом бегали дети и где по вечерам спорили из-за очереди на плиту. Те же запахи кухни — жареного лука, керосина, чайной заварки, залитой кипятком, и сырого дерева от облупившихся оконных рам, не знавших малярной кисти уже лет десять. Но теперь дом будто сжался внутри себя, затаился, насторожился. Будто старые кирпичные стены вдруг обрели чуткий слух и теперь вслушивались в каждый шорох вместе с людьми. Что еще произойдет? И самое главное, с кем?

Жильцы говорили шепотом. Двери закрывали осторожно, со щелчком проверяя замки и еще несколько секунд задерживаясь у них ладонью, словно опасаясь, что кто-то с той стороны попытается открыть снова. А любой неожиданный звук, будь то скрип половицы под чужим шагом, звон посуды в чьей-то комнате или далекий трамвайный гудок за окном, заставлял людей вздрагивать и на мгновение замирать, прислушиваясь к собственному сердцу.

Алексей вернулся в свою комнату — в кабинет с высоким потолком и обитыми деревянным панелями стенами. Он не знал, чего хотел больше: тишины, которая позволила бы не думать, или разговора, который отвлек бы от того, что он видел сегодня во дворе.

В редакцию он так и не попал. Отправил записку с мальчишкой-курьером, короткую, нелепую строчку о том, что задержан по домашним обстоятельствам. Формулировка была глупой и почти смешной в своей казенной бездушности, но ничего другого он не придумал. Писать «по причине смерти соседки» было бы слишком странно.

«Домашние обстоятельства» звучали скучно, но не требовали пояснений. Но за этой обыденной формулировкой пряталась смерть. Смерть девушки, которая еще вчера смеялась на кухне и спорила из-за сахара, свесив ноги с подоконника и болтая чашкой в руке.

Он зажег лампу, хотя за окном стоял день, и сел за письменный стол. Голова была тяжелой, как после долгой болезни, а мысли ворочались медленно и неохотно, постоянно возвращаясь к одному и тому же: мокрые камни двора-колодца, темное платье, распустившиеся волосы, прилипшие к камням влажным венцом. И лицо — не испуганное, а удивленное. Как у человека, который до последней секунды не верил, что с ним действительно происходит что-то страшное, и умер с этим недоверием на губах.

Старый кабинет казался теперь еще более чужим, чем в первый день. Темные деревянные панели на стенах уходили в полумрак, теряясь в углах, куда даже дневной свет боялся заглядывать. Книги на полках — старые, в потрескавшихся переплетах, с выцветшими корешками пахли пылью, и вдруг этот запах показался Алексею запахом самого времени: того, что ушло из этого дома навсегда и оставило после себя только молчаливые вещи, которым нет никакого дела до живых. Массивный письменный стол стоял перед ним. Он был тяжелый, мрачный, удивительно спокойный, будто все происходящее в квартире, смерть Нины, страх соседей, шепот по ночам, не имело к его темному дереву ни малейшего отношения.

Алексей машинально выдвинул верхний ящик, просто чтобы занять руки, чтобы сделать хоть что-то привычное, чтобы не сидеть без движения, глядя в одну точку. Внутри, как и в прошлый раз, лежали пустяки: старая чернильница с засохшими на донышке синими каплями, похожими на крошечные замерзшие озера; несколько забытых пожелтевших кнопок, рассыпавшихся по деревянному дну; красный, с оплавленным краем обломок сургуча, напоминающий застывшую каплю крови. Ничего такого, за что мог бы зацепиться глаз.

Он уже хотел закрыть ящик, как вдруг что-то остановило его. Какая-то неуловимая мелочь, а именно — странное чувство неправильности. Алексей нахмурился и посмотрел внимательнее. Дно ящика казалось слишком высоким, сантиметра на два, может, на три, но взгляд цеплялся за эту особенность, не в силах ее игнорировать. Он медленно провел пальцами по дереву, ощущая под подушечками сдержанное тепло — обычную, живую теплоту хоть и старой, но настоящей древесины, которая помнила прикосновения многих рук. Потом осторожно постучал костяшками. Звук был глухим, совсем не таким, каким должен был быть у пустого ящика. Не звонким, отзывчивым, гулким, а придавленным, будто под тонким дном лежало что-то мягкое или, напротив, слишком тяжелое, отнимавшее у пустоты право на отзвук.