Вечером, вернувшись из редакции, Алексей застал Лидию на кухне. Она стояла у окна в тёмно-синем платье с тонким светлым воротником и медленно размешивала ложечкой чай, задумчиво глядя во двор. Она, кажется, даже не заметила, как он появился на кухне, стояла уставившись в окно, будто единственное, что ее интересовало — это дождь за отсыревшей рамой. И только, когда Алексей подошел совсем близко, чтобы достать из своего шкафчика кружку и заварку, она слегка вздрогнула.

— Испугал? — спросил он.

— Нет… просто задумалась.

Сегодня она выглядела особенно усталой. Под глазами залегли тени, а обычно артистичное живое лицо показалось Воронову непривычно бледным. И всё же, даже сейчас в ее задумчивом выражении лица оставалось что-то очень ленинградское — театральное, возвышенно прекрасное, словно эта девушка, хоть и жила в темной, пропахшей кислой капустой коммуналке, но принадлежала совсем другой среде — освещённой сцене, музыке, огням городских витрин и шуму трамваев на Невском.

Алексей вдруг подумал, как странно, нелепо даже, она смотрится здесь — среди облупленных стен, вечных скандалов из-за керосина и графика уборки общей кухни.

— Вы ведь теперь тоже меня подозреваете? — неожиданно спросила Лидия, не отрывая взгляда от мутных стекол.

Он нахмурился.

— Почему вы так решили?

Она грустно усмехнулась.

— После смерти Нины все друг друга подозревают.

На кухне повисла короткая тишина. Кажется, Лидия единственная, кто за все эти дни произнес слово «смерть» вслух.

Где-то на улице, по другую сторону от дома с грохотом прошёл трамвай, но несмотря на то, что окна кухни выходили в двор-колодец, И Алексей, и Лидия почувствовали вибрацию и шум. Все это было так привычно, что не вызывало даже реакции.

Где-то в глубине квартиры Павел сердито хлопнул дверью.

— У вас действительно есть поклонник? — спросил, решившись, Алексей.

Лидия отвела взгляд и криво усмехнулась.

— Это допрос?

— Нет.

— Тогда зачем спрашиваете?

Она вдруг быстро повернула голову и впервые за разговор посмотрела ему прямо в глаза. В этот момент Алексей понял: она действительно чего-то боится. Ее поведение на полутемной кухне не напоминало кокетство или игру. Она действительно боялась.

— Потому что Нина могла погибнуть из-за человека, которого видела, — тихо сказал он.

Лидия медленно отпустила чайную ложечку в чашку, оставив ее в покое.

— Вы хороший человек, Алексей, — произнесла она неожиданно мягко. — Но вам лучше не лезть в это дело.

— К сожалению, уже поздно.

Она грустно улыбнулась, а потом порывисто подошла к своему буфету, открыла ящик и достала два билета — плотных, кремовых, с золотистой рамкой по краям.

— Тогда хотя бы перестаньте сидеть вечерами в своей комнате, как старый библиотекарь. В этих стенах и свихнуться можно. — сказала она. — Приходите лучше завтра на спектакль.

Алексей растерялся. Он думал, речь пойдет о преступнике, шастающем ночью по коммуналке, о страхе, который он успел заметить в глазах этой далеко не юной женщины, и потому даже запнулся, увидев картонные прямоугольники пригласительных

— Вы меня приглашаете?

— Не вас лично. — Лидия закатила глаза. — Просто… приходите.

Она протянула билеты и Воронов осторожно их взял.

— Это комедия. Очень глупая, но публика любит.

— А почему два?

Теперь Лидия улыбнулась уже по-настоящему.

— Потому что в театр не ходят в одиночку.

От билетов пахло духами и пудрой, совсем не так, как от их коммунальной квартиры.

— Спасибо, — сказал Алексей все еще растерянно.

— Не благодарите заранее. Возможно, после первого акта вы сбежите.

Она засмеялась тихо и впервые за последние дни стала похожа на ту Лидию, которой, наверное, привыкли восхищаться зрители.

Глава двенадцатая Поклонник с тяжелым взгялдом

На следующий день Ленинград с самого утра жил какой-то влажной весенней суетой. Может, Алексею только так казалось, но трамваи гремели по мокрым рельсам, силясь рассказать, что зиме-то конец, и весело разбрызгивали серую воду в лужах. У кооперативных магазинов за дефицитными товарами выстраивались разноцветные очереди. Газетчики кричали про новые аресты валютчиков. А по Невскому проспекту жеманно прогуливались женщины в коротких пальто и маленьких шляпках, пахнущие дешёвыми французскими духами и табаком.

Город постепенно оживал после страшных лет революции и гражданской войны, жадно тянулся к свету, музыке, театрам и кафе. НЭП принёс с собой странное смешение бедности и почти вызывающей жажды красивой жизни: рядом с рабочими в потёртых суконных шинелях можно было увидеть аккуратно одетых нэпманов в заграничных ботинках, женщин с ярко накрашенными губами и студентов, спорящих в дешёвых столовых о Маяковском и джазе. Театры, эстрадные ревю и лёгкие комедии пользовались огромной популярностью у публики, уставшей от разрухи и лозунгов. Алексей шел на работу в редакцию и думал о том, что и он сегодня прикоснётся к этой чужой по сути богемной жизни, и все это даже слегка пугало его, таким далеким себя считал от всего этого журналист Воронов.

К вечеру редакция постепенно опустела.

Иван Аграфенов, по обыкновению появился возле стола Алексея неожиданно и легко, словно материализовавшись из табачного дыма и шума типографии.

— Ну? — спросил он, заметив аккуратно лежащие на краю стола билеты. — Неужели товарищ Воронов всё-таки решил вести культурную жизнь?

Алексей усмехнулся.

— Лидия дала.

— А-а… вот оно что.

Иван тут же выхватил один билет и внимательно его рассмотрел.

— Театр. Прекрасно. Осталось только понять, кто согласится терпеть ваш мрачный вид весь вечер.

— Очень смешно.

— Или вы ещё никого не пригласили?

Алексей промолчал, неопределенно пожав плечами.

Иван театрально закатил глаза.

— Господи, Воронов, вам двадцать три года, а ведёте себя так, будто вас уже списали в архив.

— Мне не с кем идти. Разве что пригласить одного невероятно наглого товарища?

Аграфенов хохотнул:

— Э, нет! Так дело не пойдет! У вас в квартире живёт девушка, которая смотрит на вас так, словно вы — последняя надежда всего Ленинграда.

— Не преувеличивай. — отмахнулся Алексей, краснея против воли.

— Пригласите Лизу, и немедленно, говорю вам!

Алексей нахмурился.

— Она откажется.

— Вот и проверим.

— Ты сейчас говоришь, как сваха.

— А вы — как человек, который боится женщин больше, чем ночных преступников.

Алексей невольно рассмеялся. Сравнение получилось удивительно точным.

Иван довольно усмехнулся:

— Ну наконец-то! Значит, не всё потеряно.

Позднее, уже возвращаясь домой по влажному от обыкновенной влажной мороси по мерцающему вечерними огнями Ленинграду, Алексей всё-таки поймал себя на странном волнении. И связано оно было не с походом в театр. Воронов тревожился из-за Лизы, а именно, о том, как она отреагирует на приглашение.

Когда же он предложил ей пойти вместе, девушка растерялась так искренне, что Алексей едва не пожалел о своих словах. А потом Лиза согласилась — тихо, почти шёпотом пролепетав «Да», и весь остаток вечера до выхода двигалась в квартире как-то особенно осторожно и смущённо.

Теперь, глядя на неё в свете уличных фонарей, Алексей вдруг понял, что впервые видит Лизу не просто соседкой по коммуналке. На ней было тёмное платье с аккуратно перешитым воротником и старое, но очень бережно хранимое пальто. Волосы она уложила иначе, чем обычно. А еще от неё едва заметно пахло дешёвым цветочным мылом. Но от этого почему-то становилось странно тепло на душе.

Театр встретил случайных приглашенных шумом голосов, запахом всевозможных духов, мокрых меховых пальто и табачным дымом, который висел в фойе столь плотным облаком, что Лиза закашлялась.

В фойе толпились люди. Кого здесь только не было: и рабочие, напяливших по случаю выхода в «свет» новые, сшитые по одному лекалу, пиджаки, и девушки с модными короткими стрижками, и мужчины в заграничных галстуках, и шумные компании нищих студентов, и полные нэпманы с золотыми портсигарами, вытащенными напоказ. Вся эта публика громко говорила громко, смеялась, спорила о спектаклях и последних газетных скандалах. После серой коммунальной квартиры всё это казалось Алексею совсем другим миром. Он был живым и ярким, как уличный праздник в детстве Воронова. И в то же время, отчаянно чувствовалось, что все это — наносное, выставленное напоказ.