Пролог

1918 год. Петроград.

В старом, кажется, еще позапрошлого века постройки доме на Фонтанке давно уже не бывало по-настоящему тихо. Даже ночью, когда на, итак, темных лестницах становилось хоть глаз выколи, а в парадной гас последний слабый огонек и двор-колодец затягивало холодным мартовским туманом, дом все равно жил и будто вздыхал горестно, настороженно и беспокойно. Где-то за стеной плакал ребенок, на верхнем этаже скрипела дверь, внизу хлопала калитка, и каждый звук казался не простым звуком, а предупреждением. Старый доходный дом, еще недавно уверенный в своей прочности, в своих зеркалах, коврах, бронзовых ручках и тяжелых шторах, теперь словно съежился, пряча в себе чужой страх.

В кабинете Александра Яковлевича Горского горела одна лампа.

Ее желтый круг падал на письменный стол, на разложенные листы, на чернильницу, на тонкие карандаши в серебряной оправе и на длинные пальцы хозяина, которые двигались быстро, почти лихорадочно, но все еще точно — так, как привыкли двигаться пальцы человека, всю жизнь имевшего дело с мелкими камнями, тончайшими оправами и вещами, в которых ошибка размером с волос могла погубить месяцы труда.

У стола стоял мальчик. Ему было десять лет, и он старался не плакать.

Он уже понимал, что в эту ночь все происходит иначе, чем бывало прежде. Отец не велел зажигать большую люстру. Не позволил позвать кухарку. Не отпустил его спать под окающий голос нянюшки, сказывающей сказки, хотя было поздно. За окнами, за тяжелыми шторами изредка слышались голоса, далекие выстрелы или хлопки. Мальчик не умел отличать одно от другого и каждый раз, когда звук катился по улице, отец поднимал голову и прислушивался.

На столе лежал кинжал. Маленький, похожий на морской кортик, который однажды летом показывал нежданно нагрянувший в гости в Петроград дядя Анатоль — брат матери, морской офицер и «вечный гардемарин», как в шутку себя называл он сам. Этот кинжал был другим.

Мальчик видел его прежде: старинный, тонкий, не похожий на настоящее оружие, скорее на вещь из сказки или из собрания Исторического музея, где бывал мальчик вместе с отцом, когда ездил в Москву два года назад. Рукоять была темная, почти черная, с потускневшим серебряным узором, а на гарде — маленький камень густого гранатового цвета, похожий на каплю застывшего вина. Отец однажды говорил, что кинжал этот восточной работы, но переделан здесь, в Петрограде, и что в хорошей вещи главное не блеск, а мысль мастера, спрятанная внутри.

Теперь, под тусклым светом лампы Александр Яковлевич осторожно отвинчивал рукоять.

Мальчик не сразу понял, что кинжал открывается. Он только увидел, как отец вынул из него тонкую металлическую трубку, потом развернул пожелтевший листок папиросной бумаги, исписанной мелким строгим почерком, вынул из свертка ключ и вложил его внутрь рукояти.

— Идеально. — сказал Горский с облегчением, примеряя, вместится ли ключ в рукоять. — Значит, будет так.

Повсюду на столе лежали чертежи, схемы, крохотные рисунки колец, механизмов, оправ, каких-то странных замков и огранок, которые мальчику казались волшебными картами. Отец рылся в них, видимо отыскивая те, что поважнее.

— Папенька, — прошептал мальчик, распахнув глаза. — Это сокровища?

Александр Яковлевич на миг замер. Потом посмотрел на сына, и выражение его лица стало таким печальным, что мальчику вдруг захотелось подойти к нему, прижаться к жилету, как раньше, и попросить, чтобы все это оказалось дурным сном.

— Да, Митя, — сказал отец тихо. — Самые настоящие.

— А золото?

— Золото можно отнять. Камни можно продать. А это… — он коснулся пальцем тонких листков, — это намного важнее. Это нельзя вернуть, если потеряешь.

Мальчик нахмурился. Он не понял, но запомнил голос.

Отец снова торопливо свернул бумаги, провел рукой по нижнему краю письменного стола, там, где резное дерево уходило в тень, нажал на едва заметный завиток, и один из ящиков, совсем не тот, что должен был открыться, тихо подался вперед. Горский отпер ящик ключом, сложил бумаги внутрь стола и запер ящик. Ключ он вложил в трубку рукояти и завинтил тот. Все эти манипуляции казались волшебным действием. Мальчик широко раскрыл глаза и, не мигая, следил за руками папеньки.

— Запомни, — сказал отец.

За стеной раздался тяжелый стук. Не в дверь кабинета, а дальше, в передней стучали, нет, тарабанили, призывая, требуя отворить. От этого грохота лампа вздрогнула, и тени, пляшущие на стенах, качнулись.

Александр Яковлевич резко выпрямился и изменился в лице.

Стук повторился. И на этот раз он был громче и настойчивее.

— Сашенька! — донесся из коридора испуганный женский голос. — Александр Яковлевич!

Мальчик в испуге шагнул к двери, но отец схватил его за плечи.

— Слушай меня внимательно, Митя. Очень внимательно. Сейчас придет Федор. Ты пойдешь с ним.

— Куда?

— Куда он скажет.

— А ты?

Отец не ответил сразу. Он положил кинжал в витрину, запер ту на замок и привел в порядок рабочее место. Стол снова стал обычным: тяжелым, старым, будто ничего в нем никогда не открывалось и не хранило никаких тайн.

Стук в передней перешел в глухие удары. Кто-то громко требовал открыть.

— Отец!

Александр Яковлевич опустился перед сыном на одно колено. Теперь их лица оказались почти на одном уровне. Мальчик увидел, что отец устал, что под глазами у него тени, что седина в висках за последние недели стала заметнее, но глаза оставались ясными и строгими.

— Митя, ты должен выжить. Понимаешь?

— Я не хочу без тебя, без нянюшки.

— Ты должен.

— Но я не знаю…

— Стол, — быстро сказал отец. — Просто запомни. Мой стол и кабинет. Левая панель под резьбой. Не золото ищи. Слышишь? Не золото.

Где-то в глубине квартиры вскрикнули. Потом послышался грохот, будто опрокинули стул.

Мальчик побледнел.

Александр Яковлевич поднялся, подошел к книжному шкафу и толкнул узкую деревянную панель между полками. Панель тихо подалась, открывая темный проход в чулан, про который Митя прежде не знал, и дальше через длинный извилистый, всегда темный коридор. Оттуда пахнуло сыростью, пылью и холодом черной лестницы.

В проеме возник Федор.

Он еще не был стариком. Высокий, широкоплечий, в потертом пальто, с обветренным лицом и тяжелыми руками человека, привыкшего носить дрова, таскать воду, открывать ворота в любую погоду и знать все, что происходит в доме. Но сейчас даже он выглядел испуганным.

— Барин, — сказал он хрипло. — Надо сейчас. Через двор еще можно.

— Возьми его.

Федор перевел взгляд на мальчика, потом снова на хозяина.

— А вы?

— Я задержу их.

— Александр Яковлевич…

— Федор.

В этом одном слове было столько просьбы и приказа, что дворник замолчал.

Отец подтолкнул Митю к проему, но мальчик вцепился в его рукав.

— Нет!

— Митя, посмотри на меня.

Мальчик поднял глаза.

— Ты — Горский, — сказал отец. — Запомни это не для гордости, а для памяти. И еще запомни: настоящая ценность не всегда блестит.

Снова ударили в дверь — теперь совсем близко. Незваные гости прорвались через нянюшки и теперь громыхали сапогами и топтались в передней.

Кто-то закричал:

— Открывайте! Петроградский ЧК!

Федор шагнул вперед, поднял мальчика почти без усилия и прижал к себе, закрывая полой пальто.

— Тихо, барчук, тихо, — прошептал он. — Живым надо бы остаться.

Митя извивался, пытаясь вырваться, но Федор уже пятился в темный проход. Отец стоял в круге лампы, высокий, неподвижный, и почему-то в этот миг мальчику показалось, что кабинет, стол, книги и отец — все это уже стало прошлым, хотя было еще перед глазами.

— Папенька! — крикнул он.

Александр Яковлевич сделал шаг к нему, будто хотел сказать что-то еще, но в передней с треском распахнулась дверь.