Алексей из вежливости предложил Лизе пройти к буфету, но та отчаянно замотала головой, отказываясь. Надо ли говорить, все знали, что элементарный стакан чаю в буфете может, и стоил не очень дорого, но очередь за ним казалось девушке непреодолимой. Потому они просто предъявили билеты на входе и прошли в зал.

Лидия появилась на сцене во втором акте. Алексею показалось, что в этот момент зал оживился. Она действительно была хороша. Лёгкая, стремительная, с тем особенным умением держаться, которое заставляет зрителей смотреть только на неё.

Алексей неожиданно поймал себя на том, что улыбается. Лиза тоже глядела не отрываясь, распахнув глаза.

— Она красивая, — тихо, с придыханием сказала она.

— Да. — ответил молодой человек, соглашаясь.

Именно в этот момент Алексей заметил мужчину у боковой ложи. Тот стоял чуть в стороне от остальных зрителей — высокий, гладко причёсанный, в дорогом сером костюме и светлых перчатках. Даже отсюда чувствовалось что-то неприятное в его спокойной уверенности.

Он не смотрел спектакль. Он смотрел на Лидию. И когда та оказалась очень близко от края сцены, мужчина едва заметно хищно улыбнулся.

Лиза тоже это заметила. Она испуганно отвела взгляд от мужчины в костюме, но Алексей уже спросил ее, тихо шепнув на ухо:

— Кто это?

Девушка помедлила в нерешительности.

— Наверное, тот самый поклонник.

Мужчина будто почувствовал их взгляды, медленно повернул голову. На мгновение Алексей встретился с ним глазами. Взгляд у незнакомца был тяжёлый, оценивающий, подозрительный. Совсем не такой, каким смотрят на предмет своего обожания. А потом свет в зале погас окончательно, оркестр заиграл громче, и фигура у ложи в одно мгновение растворилась в полумраке театра.

Глава тринадцатая Возвращение из театра

Театр выплёскивал публику на улицу медленно, словно не желая отпускать людей обратно в их холодные комнаты, коммунальные кухни и вечные очереди. Под аркой служебного входа курили актёры, возле фонарей стояли возбуждённые студенты, споря о постановке, по Невскому медленно двигались автомобили, редкие и потому всё ещё казавшиеся почти роскошью, а из открытых дверей ресторанов доносились музыка, смех и звон посуды. Сырым мартовским воздухом тянуло от каналов. Мостовая блестела после недавнего дождя.

Лидия осталась в театре, после поклона её окружили какие-то знакомые, актёры, шумные молодые люди в длинных шарфах и женщины с ярко накрашенными губами.

Алексей и Лиза вышли вдвоём. Несколько минут они шли молча, наслаждаясь городом после оглушающих оваций в финале пьесы.

Город вокруг жил своей жизнью: громыхали по стальным путям трамваи, у газетных киосков спорили мужчины в кепках, из кафе доносилась музыка — модный теперь фокстрот, который старшее поколение называло «буржуазной пошлостью», а молодёжь слушала с почти вызывающим удовольствием.

Лиза шла рядом с Алексеем тихо, придерживая воротник пальто от ветра. Алексею показалось, что после театра она как будто изменилась — стала увереннее, живее. Щёки у неё слегка порозовели, а в глазах появился тот мягкий счастливый блеск, который бывает у каждого человека после хорошо проведенного вечера.

— Вам понравилось? — спросила она наконец.

— Не всё.

— А что именно?

Алексей усмехнулся.

— Половина актёров будто и не играла вовсе, а просто отрабатывала свой гонорар криком.

Лиза тихо засмеялась.

— Это ещё очень хороший театр. Вы просто мало ходите.

— Возможно. — он помедлил. — А вам понравилось?

— Очень. — Лиза ответила сразу, не задумываясь. — Люблю театр. Там всё кажется… красивее, чем есть на самом деле.

Девушка произнесла последнее слово осторожно, будто заранее ожидая насмешки, но Алексей не улыбнулся. Он смотрел на вечерний Невский, на всю эту суматошную мишуру — на женщин в меховых безвкусных манто, на мужчин в дорогих пальто, на освещённые окна ресторанов, за которыми двигались тени людей, живущих совсем другой жизнью, чем заводские рабочие, коммунальные жильцы или крестьяне в полуголодных деревнях, смотрел и почти физически ему становилось тошно.

— Иногда мне кажется, — сказал он медленно, — что за последние годы город слишком быстро забыл, сколько людей смогли выжить.

Лиза посмотрела на него внимательно, чуть прищуривая близорукие глаза.

— Вы про нэпманов?

— И про них тоже.

Алексей кивнул в сторону ресторана, возле которого остановился блестящий автомобиль. Из него, смеясь, вышла молодая женщина в светлой шляпке и короткой меховой шубке. Следом появился полный мужчина с золотым портсигаром в руках.

— Война закончилась совсем недавно, — тихо сказал Алексей. — Полстраны ещё живёт впроголодь. И только в Ленинграде есть люди. которые тратят деньги так, будто ничего не было.

Лиза некоторое время молчала, а потом осторожно произнесла:

— Но ведь людям всё равно хочется жить красиво.

Воронов посмотрел на неё, она чуть смутилась, но продолжила:

— Я понимаю, о чём вы, Алексей… Правда. Просто… после всего, что было, иногда очень хочется видеть и что-то хорошее: красивые платья, свет, музыку, овации после премьеры.

Лиза улыбнулась чуть виновато и добавила.

— Наверное, это глупо.

— Нет.

Алексей неожиданно понял, что говорит искренне.

Лиза была совсем не похожа на тех женщин из ресторанов и лож театра. В ней не было жадности или желания казаться богаче. Скорее, обычная человеческая тяга к чему-то красивому посреди серой и тяжёлой жизни. И именно это на самом деле трогало.

Они свернули к Львиному мостику. Вода в канале была чёрной и почему-то почти неподвижной. Фонари отражались в ней длинными дрожащими полосами.

— А вы откуда? — спросил Алексей.

Лиза подняла голову, радуясь, что он сменил тему.

— Из Твери.

— И давно в Ленинграде?

— Третий год.

— Одна?

Она кивнула.

— Отец умер ещё в гражданскую. Мама потом тоже заболела. Я сначала работала в швейной артели, потом устроилась в библиотеку. А оттуда уже перешла в архив.

Она рассказывала это спокойно, без жалоб и трагедии, как человек, давно привыкший жить без особых надежд на то, что жизнь вдруг одним махом изменится.

— А в квартире как оказались? — спросил Алексей.

— Случайно. Освободилась комната. — Лиза усмехнулась. — Иногда мне кажется, что вся моя жизнь — случайность.

Они медленно шли по набережной, и Алексей вдруг поймал себя на мысли, что ему не хочется, чтобы этот вечер заканчивался. В темноте Никольского сада послышалось, как затворяют ворота Морского собора. Там все еще проходили церковные службы.

После тёмной квартиры, после разговоров о смерти Нины и ночных шагах этот спокойный путь по вечернему Ленинграду казался почти чем-то невозможным — живым, настоящим и очень хрупким.

— А вы? — спросила Лиза после минутного молчания. — Почему стали журналистом?

Алексей пожал плечами.

— Хотел писать.

— О чём?

— Раньше думал, что о новой жизни.

— А теперь?

Он улыбнулся украдкой.

— Теперь чаще пишу про нехватку угля и перевыполнение плана.

Лиза тихо рассмеялась. Именно в этот момент Алексей понял, как давно не слышал рядом с собой такого спокойного женского смеха. Молодые люди пересекли улицу Третьего июля, бывшую Садовую, прошли мимо Никольских рядов и пошли дальше, к Фонтанке. Когда они вошли во свой двор, где-то далеко на башне часы пробили полночь. В арке по обыкновению было сыро и мокро.

Во дворе было тихо. И снова на Воронова, как часто в последнее время, накатило чувство тревоги, он даже пошел тише, будто остерегаясь.

Ни в одном окне наверху не горел свет. И даже кота, вечно дежурившего у дровяника, нигде не было видно.

Лиза интуитивно тоже замедлила шаг.

— Как-то это все странно… — тихо сказала она.

Поднимаясь по лестнице, Алексей уже ощущал знакомое неприятное напряжение.