В комнате было темно. Только слабый свет из коридора падал на письменный стол, выхватывая из полумрака выдвинутый ящик и искалеченную панель. Воронов вернулся за стол, который словно манил. Пальцы Алексея снова, уже привычно коснулись резного дерева, поглаживая рельефную резьбу. Он уже собирался зажечь лампу, когда в коридоре послышались осторожные шаркающие шаги. А потом кто-то тихо постучал в дверь костяшками пальцев, будто боялся, что услышат другие.

— Алексей Николаевич… — донёсся приглушённый голос Марфы Степановны. — Вы бы… зашли ко мне сейчас. Только тихо.

Что-то в её интонации заставило Алексея сразу насторожиться. Воронов натянул рубаху и вышел в коридор. Неприлично было показываться перед старушкой в неглиже. Пожилая женщина стояла возле своей двери, кутаясь в старую шерстяную шаль. В слабом свете лампы её лицо казалось почти прозрачным — тонким, измученным, с глубокими морщинами у рта и глаз. Но больше всего Алексея поразил ее взгляд. Он был испуганный. Марфа Степановна быстро оглянулась по сторонам, словно боялась, что кто-то может увидеть их разговор, и тихо сказала:

— Идите скорее за мной.

Комната её оказалась совсем не похожей на остальные помещения коммунальной квартиры. Воронову вдруг показалось, будто время остановилось, не захотев уходить совсем, и теперь таилось в этой комнате, чтобы никто не заметил, что оно всё ещё здесь, среди люстр и старых зеркал.

Под низким потолком висела старая лампа с матерчатым абажуром, дававшая мягкий жёлтый, но такой скудный свет. У стены стоял тёмный комод с потускневшими бронзовыми ручками, а возле окна примостился круглый столик, покрытый кружевной салфеткой. Над кроватью, застеленной по старой моде — с подзором и подушками горкой, в углу теплилась маленькая лампадка перед старой иконой. Алексей не очень разбирался в образах, но точно помнил, что такая же икона висела и у его бабки в деревенской избе в стародавние времена, когда Алексей ещё звался не по полному имени, в просто Алешенькой. В воздухе пахло сушёными травами, воском и чем-то специфически аптечным. На стене Воронов заметил пожелтевшие фотографии в овальных тяжёлых рамах. На одной из них была женщина в старомодной шляпе с пером, на другой — военный в гимнастёрке, а третья демонстрировала мальчика в полосатой матроске.

Всё это выглядело так, будто находилось не в нынешнем Ленинграде с его трамваями, коммунистическими лозунгами и коммунальными кухнями, а в каком-то другом городе, исчезнувшем вместе с прежней жизнью. Марфа Степановна осторожно прикрыла за ним дверь.

— Садитесь.

Алексей сел на старый венский стул, заботливо продвинутый хозяйкой.

Несколько секунд старуха молчала, нервно перебирая край шали. А потом тихо произнесла:

— Вы ведь всё ищете.

Алексей понял, что это был не вопрос, а скорее утверждение.

— Пытаюсь понять, что происходит.

Она медленно кивнула.

— И правильно. Потому что беда здесь ходит… давно уже ходит.

За окном снова застучало. Это ветер бросил в стекло мокрым противным дождем. Марфа Степановна вздрогнула от этого звука.

— Вы чего-то боитесь? — осторожно спросил Алексей.

Старуха долго не отвечала, а потом тихо произнесла странные слова:

— В молодости люди думают, будто будут жить вечно.

Она подняла взгляд на Алексея.

— Вы, ведь, про Горских спрашиваете у жильцов.

Он почувствовал, как внутри всё сразу напряглось.

— Да.

Марфа Степановна медленно опустилась на край кровати.

— Я у них служила. Совсем девчонкой ещё пришла… в горничные. Тогда хозяин дома еще сам мальчишкой был. Хорошие они были, Горские.

Она произнесла это с такой осторожностью, словно даже спустя десять лет боялась говорить о прошлом слишком тепло. Алексей вдруг понял: Марфа Степановна действительно помнит не только фамилию бывших хозяев дома, но и их самих

— У хозяина мальчик был, сынок. — тихо сказала Марфа Степановна. — Всё за отцом бегал. Любил в кабинете сидеть… рисунки смотрел, камушки разные собирать любил. Хозяин его учить собирался, чтобы по стопам ювелирным пошел.

Она замолчала. А потом вдруг перекрестилась быстрым старческим движением.

— К Горским пришли.

— Кто?

— С обыском, как водится. — голос старухи стал глухим и каким-то далеким.

— Кричали. Бумаги швыряли. Всё перевернули… Хозяина увели. А мальчика Фёдор через чёрную лестницу вывел.

Алексей невольно подался вперёд.

— Значит, Митя спасся?

Марфа Степановна кивнула.

— Только больше я его не видела.

Она сказала это так тихо, что слова почти растворились в комнате. Потом старуха поднялась и подошла к старому сундуку, стоявшему возле кровати. Двигалась она медленно, тяжело, каждый шаг давался ей с великим трудом. Несколько секунд Марфа Степановна возилась с замком, потом открыла крышку. Внутри лежали аккуратно сложенные старые вещи: выцветшие ленты, пожелтевшие письма, кружевные воротнички, коробки и фотографии — остатки ушедшей эпохи, пережившие революцию, голод и коммунальную жизнь.

Марфа Степановна долго перебирала вещи дрожащими руками. Потом наконец достала небольшой свёрток, завёрнутый в тёмную ткань и замерла. Алексей почувствовал, как сердце медленно начинает биться быстрее. Старуха осторожно развернула ткань и достала какой-то предмет. Протянула Алексею руку, и он наконец увидел, что в её ладонях лежал небольшой тонкий кинжал с тёмной рукоятью и серебристым узором на ножнах. Он напоминал морской кортик — старинный, дорогой, сделанный не как оружие, а как подарочная редкая вещица, которой любуются.

Лампа дрогнула. Металл тускло блеснул в жёлтом свете.

Алексей медленно поднялся.

— Это…

— Нашла потом, — тихо сказала Марфа Степановна. — Уже после всего. В кабинете валялся. Я сперва думала, что выброшу. А потом… жалко стало.

Она очень бережно погладила пальцами ножны, как будто касалась не вещи, а чьей-то памяти.

— Так и спрятала у себя.

— И всё это время он был у вас?

— Да.

Марфа Степановна вдруг посмотрела на него с настоящим страхом.

— А теперь ходят, ищут чего-то, да все по ночам. — она понизила голос почти до шёпота. — И мне кажется, что за ним приходят.

Алексей осторожно взял кинжал. Он оказался неожиданно тяжёлым и холодным.

— Почему вы отдаёте его мне?

Старуха медленно опустилась обратно на кровать.

— Потому что я старая уже. А вы… вы всё равно в это влезли.

Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла усталой и печальной.

— Может, у вас лучше сохранится.

За дверью тихо скрипнула половица, и Марфа Степановна вздрогнула так резко, что едва не уронила из рук тряпицу, в которую был завернут кортик.

Алексей быстро обернулся на дверь, прислушиваясь. В коридоре снова было тихо. Может, им показалось. Он подошёл к двери, резко распахнул её. Полутёмный коридор был пуст.

Когда Алексей вернулся в комнату, Марфа Степановна сидела неподвижно, сложив руки на коленях и беззвучно молилась. В ее позе, в этих шевелящихся губах было какое-то обреченное смирение. Впервые за всё время Воронову стало по-настоящему страшно.

Глава восемнадцатая Новая жертва

После разговора с Марфой Степановной прошло несколько дней. Все это время Алексей много думал о квартире и жильцах — нынешних и бывших хозяевах, которым не повезло родиться богатыми на стыке эпох. Такой судьбе не позавидуешь, ведь, получается, мальчик остался сиротой, а что стало с самим ювелиром? Об этом никто не говорил прямо, но Воронов чувствовал, что случилось с Горским совсем нехорошее. В конце концов, Алексей решил узнать у Лизы, вдруг в архиве, где она служила, остались хоть какие-то зацепки.

Квартира его больше не пугала. Скорее всего к ним наведывается кто-то, кто имеет отношение к семье ювелира. И рано или поздно, этот кто-то обязательно должен был объявиться снова. Теперь, проходя по длинному тёмному коридору, слыша скрип половиц, далёкий кашель за стеной или стук капель в кухонной раковине, Алексей уже не воспринимал эти звуки иначе. Всё вокруг казалось наполненным скрытым ожиданием — тяжёлым, вязким, как воздух перед грозой.