Кинжал лежал у него в комнате, в письменном столе Горского. Вечерами, когда Алексей возвращался из редакции и стряхивал с себя план пятилеток, новости о партсобраниях и тонны заводской стружки, он ужинал, чем придется, и садился за старинный письменный стол в своей комнате. Как под гипнозом доставал из ящика клинок и подолгу разглядывал его, взяв в руки. От одного только взгляда на кинжал внутри возникало странное чувство, будто вместе с этой вещью в кабинет вернулось нечто давно забытое и опасное. Алексей разглядывал серебристый узор на ножнах, его тёмную рукоять, тонкую работу старого мастера. Вещь была дорогой, изящной, но при этом в ней ощущалось что-то тревожное, но не потому, что он был оружием, а потому что наверняка слишком долго лежал рядом с чужими тайнами в пыльном сундуке Марфы Степановны.

Кстати, ни Аграфенову, ни Лизе даже Воронов про кинжал не сказал. Сам не знал, почему, просто не хотелось делиться ни с кем тайной старушки. Их разговор был слишком личным, и Алексею хотелось сохранить в тайне то, что хранительница клинка доверила только ему.

Алексей все пытался понять, почему Горский хранил именно этот кинжал? Ведь, он был ювелиром, а не коллекционером холодного оружия. Да, он был довольно искусно выполнен, но все же — не уникальный предмет, которым бы гордились и считали главным экспонатом в собственной коллекции.

В тот вечер ветер по своему обыкновению гнал по Фонтанке дождь. Мокрые фонари дрожали в чёрной воде, и редкие прохожие, быстро проходившие через их двор, казались призраками, случайно задержавшимися среди сырого ленинградского марта.

Алексей вернулся из редакции около семи. Съел две холодные отварные картофелины, и укрылся в своей комнате. Он вновь и вновь рассматривал старый клинок, который передала ему Марфа Степановна, размышляя, какое значение он имеет. Лучше бы ему думать про тайник в столе, но руки сами тянулись к кортику, пальцы поглаживали серебряную вязь узора, а мысли уже текли куда-то далеко-далеко, словно легкий, но крепкий кораблик по морским волнам.

В квартире постепенно стихли голоса. Еще раз хлопнула дверь у Павла, когда тот перед сном наведался в уборную, кто-то прошлепал на кухню, чтобы набрать кипятку, за стеной снова приглушенно закашлялись.

Алексей уже собирался лечь, когда снова услышал скрип половицы в коридоре. Странно, но за столь короткое время жизни в коммуналке он уже научился распознавать шаги всех жильцов. Эти шаги он тоже узнал. Наверное, потому что слышал их не в первый раз.

Алексей медленно встал. Сердце его неприятно сжалось в каком-то тоскливом предчувствии. Юноша все-таки подошёл к двери и прислушался, надеясь, что ему снова показалось. За фигурной, потрепанной временем филенкой было тихо. Только дождь барабанил за окнами, не желая давать городу хоть какую-либо передышку.

И вдруг из коридора раздался короткий приглушённый женский вскрик, а за ним странный грохот. Алексей, плохо соображая от смеси неожиданности, страха за Лизу и решимости, рванул дверь.

В коридоре было темно, лишь из кухни пробивался, укладываясь извилистой дорожкой, луч света от керосиновой лампы. Этого света хватило, чтобы он заметил: дверь комнаты Марфы Степановны была приоткрыта, хотя старушка укладывалась спать довольно рано.

Алексей замер на секунду в надежде, что пожилая соседка выглянет сейчас из своей комнатки, заставленной громоздкими свидетелями прошлого, но ее голова в чепце так и не появилась в проеме.

Не выдержав, Алексей позвал:

— Марфа Степановна! — ответа не было.

И тогда молодой человек бросился вперёд, через весь коридор прямиком к ее комнате. Жилище старушки выглядело так, будто по нему прошёл ураган. Сундук стоял распахнутый настежь. На полу валялись письма, старые фотографии, ленты и коробки. Кружевная салфетка была сорвана со стола, лампадка под иконой качалась, отбрасывая на стены беспокойные тени.

А у кровати, прямо на полу, нелепо подвернув под себя руку, лежала Марфа Степановна.

Алексей застыл на пороге. На одно страшное мгновение ему показалось, будто она просто упала, но потом он увидел темную, нет, почти черную в тусклом свете лампы кровь. Она медленно растекалась по деревянному полу возле старой заштопанной шали, в которую всегда заворачивалась женщина.

— Господи… — против воли вымолвил Алексей первое, что пришло на ум.

Он бросился к старухе, опускаясь рядом на колени. Марфа Степановна была ещё тёплой. Но глаза её уже смотрели мимо него — неподвижно и от этого страшно. На затылке у нее темнела глубокая рана. Слишком много крови для простого ушиба и падения.

Слишком поздно.

Алексей почувствовал, как внутри всё резко похолодело, а по ногам разлилась неприятная слабость. На секунду комната качнулась перед его глазами.

Потом в двери мелькнуло и пропало лицо Анны Петровны, которая, вылетев обратно в коридор, закричала высоким, срывающимся голосом. Двери хлопали одна за другой.

Послышались быстрые шаги. Это тяжело, почти бегом в комнату влетел Павел. Он увидел тело и резко остановился. Неожиданно этот здоровяк побледнел так сильно, что лицо его стало почти серым.

— Господи… — повторил он те же слова, что и минутою ранее Воронов.

За спиной Павла появилась растрепанная Лиза. Она ахнула и прижала ладонь ко рту, немея.

Алексей мгновенно поднялся.

— Не заходите!

Но было уже поздно. Коммунальная квартира проснулась окончательно, не успев заснуть крепким сном. Коридор наполнился голосами, испуганным шёпотом, вопросами, топотом. Виктор Михайлович дрожащими руками поправлял очки. Анна Петровна рыдала у стены напротив входа в злосчастную комнату.

Последним появился Фёдор. Увидев Марфу Степановну, он вдруг замер и заморгал глазами, будто пытался прогнать чудовищную картину из собственного воображения. Он ничего не сказал, лишь медленно снял шапку и перекрестился. Алексей впервые увидел на его лице настоящее человеческое горе. Будто умер кто-то очень для него близкий.

— Нужно вызвать милицию, — хрипло сказал Павел, но Алексей почти не слышал его слов.

Он наконец, заметил разворошённый сундук и разбросанные вещи.

В этот момент Алексей Воронов с пугающей четкостью осознал: убийца приходил за кинжалом. Искал не просто тайник, а именно кинжал.

И не нашёл его.

Глава девятнадцатая Утро, не принесшее облегчения

После убийства Марфы Степановны дом на Фонтанке перестал быть жилым. Теперь он больше напоминал место, в котором люди вынужденно пережидают бедствие, стараясь не смотреть друг другу в глаза и как можно реже оставаться в одиночестве после наступления темноты.

В длинном коридоре, привычно пахнущем сыростью, керосином и старым отсыревшим деревом, теперь постоянно присутствовал ещё один запах — едва уловимый, тяжёлый, который невозможно было выветрить ни открытыми форточками, ни табачным дымом, ни бесконечно кипящим на кухне чайником. Так пахнет в больницах, в отделениях где содержатся очень тяжелые пациенты. Так пахнет сам страх.

Жильцы говорили вполголоса. Дверями больше не хлопали, и по ночам никто теперь не выходил на кухню без необходимости. Даже Анна Петровна, прежде способная с утра до вечера шумно спорить о керосине, стирке и чужих кастрюлях, теперь передвигалась по квартире почти бесшумно, всё время оглядываясь через плечо, словно боясь увидеть за спиной кого-то невидимого.

Особенно помрачнел Павел. Он почти перестал бриться, много курил и несколько раз за день уходил во двор, нервно прохаживаясь вдоль дома. Складывалось впечатление, что ему было проще мокнуть под бесконечным дождем, лишь бы не оставаться в квартире.

На третий день после убийства он неожиданно заявил:

— Я съезжаю.

Парень сказал это резко, стоя посреди кухни с кружкой крепкого чая в руке.

Анна Петровна всплеснула руками.

— Господи, да куда ж сейчас съедешь⁉

— Куда угодно, — зло ответил Павел. — Хоть в подвал. А тут я больше жить не буду.