Алексей выдвинул ящик до конца, заглянул внутрь, осмотрел каждую щель, каждый стык, каждый уголок, где могла бы спрятаться потайная пружина. Ничего. Ни малейшей щели, ни крошечной ручки, ни подозрительной царапины, которая могла бы выдать секрет. Только старое, стертое, потемневшее от десятилетий дерево, покрытое сетью мелких трещин, как морщины на лице человека, прожившего долгую и нелегкую жизнь.

Но дно было слишком высоким. И это не давало покоя.

Алексей откинулся на спинку стула и усмехнулся собственной затее неловкой, полудетской усмешкой, которой человек прикрывает нелепость своих подозрений.

— Прекрасно, — сказал он сам себе, и голос его прозвучал хрипло и чуждо, будто принадлежал не ему вовсе. — Теперь я подозреваю ни в чем не повинную мебель.

Шутка не удалась. Губы лишь болезненно искривились, сложившись в горькую гримасу, которая тут же погасла, не найдя отклика ни в чем — ни в тишине комнаты, ни в собственном сердце.

Он закрыл ящик.

И в ту же секунду за дверью послышался странный звук. Это были точно не шаги, а скорее смутное ощущение осторожного, почти невесомого прикосновения. Будто кто-то задержался у его двери, прижавшись лбом к косяку, и прислушивался, едва дыша в щель между старыми, рассохшимися досками, стараясь не выдать себя ни единым лишним движением.

Алексей замер, превратившись в один сплошной слух. Сердце толкнулось где-то в горле и затихло, будто тоже от страха. Он медленно, стараясь не шуметь, поднялся со стула, бесшумно ступая босыми ногами по холодному полу, подошел к двери и резко, не давая себе времени на раздумья, распахнул ее настежь.

Коридор был пуст. Только серая полуденная полутьма, только привычные запахи старого дерева и керосиновой лампы где-то в соседней комнате. Ни души. Ни шороха. Только лампочка под потолком слабо покачивалась, хотя никто не проходил мимо.

— Снова кажется, — пробормотал Алексей с раздражением, чувствуя, как напряжение медленно отпускает мышцы плеч, стекая куда-то вниз, к коленям, которые вдруг стали ватными.

Он опустил глаза, и в полумраке коридора, у самого порога увидел черного кота.

Тот сидел неподвижно, как изваяние, как древний страж, забытый хозяевами у дверей заброшенного храма. Тот смотрел не на Алексея, а вглубь квартиры, туда, где коридор терялся в черноте, где даже днем было темно, как ночью. Кот как будто ждал, что его впустят, но не просился, не мяукал, не терся о косяк. Просто сидел и смотрел. В его желтых, чуть светящихся в полутьме зрачках мерцало что-то настороженное, почти человеческое.

Алексей негромко чертыхнулся, больше для себя, чем для кота, который все равно не понял бы ни слова, даже если бы говорил на всех языках мира.

— Так вот, кто меня пугает! — сказал он, стараясь придать голосу бодрость, которой не чувствовал ни на грамм. — Это ты, да, меховая шкурка? Как тебя хоть зовут?

Кот не ответил. Он даже не повернул головы. Только медленно моргнул один раз, как часовой, который подает знак: «Все в порядке, но бдительности не теряй». Алексей проследил за его взглядом, и только тогда понял, что кот смотрит не в темноту, а на лампочку в самом конце коридора. Та медленно и равномерно покачивалась, как маятник старых часов. Туда-сюда. Туда-сюда. Хотя сквозняка в коридоре не было: двери всех комнат плотно закрыты, окно в торце забито фанерой, и в целом в коридоре не было ни щели, ни дуновения ветра.

А лампочка все равно качалась, будто кто-то невидимый только что толкнул ее плечом, проходя мимо. Тень от нее ползла по стене — длинная, черная, ломаная, как чужой силуэт, распластанный по старым обоям в мелкий цветочек. И Алексею на мгновение почудилось: тень движется не вслед за лампочкой, а сама по себе. Скользит вдоль стены куда-то в сторону черной лестницы, туда, где даже в полдень царил липкий, почти осязаемый полумрак.

Кот медленно поднялся, ступая мягко, неслышно, и пошел в ту сторону, куда указывала тень, не оглядываясь и не оборачиваясь.

Глава шестая Решимость

Смерть всегда меняет пространство. Особенно в коммунальной квартире, где чужая жизнь поневоле становится частью твоей собственной.

На следующий день после того, как Нину унесли со двора, с утра неожиданно пошел мокрый снег, возвращая Ленинград из сырой, но все-таки весны снова в зиму. Крупные хлопья лениво кружились над Фонтанкой и сразу таяли на чёрной воде канала, на гранитных ступенях, на крышах изредка проезжающих машин и кутающихся в пальто прохожих. Ленинград снова выглядел серым, промокшим и усталым, будто ночью он очень мало спал, а больше ворочался, никак не мог улечься, да все думал о странностях, что в нем творились. Совсем как Воронов.

Алексей сидел в редакции, но почти не слышал, что говорил ему редактор. Перед глазами молодого человека всё время стоял двор-колодец, и это ужасно выматывало. Он пытался не думать о том, что увидел вчера утром, но в голове то и дело всплывало темное платье Нины, странное — не испуганное, а удивленное выражение на её лице, будто в последний свой миг она увидела рядом с собой человека, которого не ожидала увидеть, и мокрые холодные камни, на которых девушку обнаружили.

— Воронов!

Алексей вздрогнул и оторвал глаза от чистого листка, который перед ним лежал.

— Да?

Редактор раздражённо постучал карандашом по столу.

— Я спрашиваю: вы материал сдадите сегодня или мне самому ехать на завод?

— Сдам.

— Тогда пишите, дорогой, пишите, а не смотрите в окно так, будто мечтаете о небесных кренделях.

Алексей кивнул, но работать всё равно не мог. В квартире на Фонтанке происходило что-то неправильное. Он чувствовал это почти физически. И связано оно было даже не с убийством Нины. Скорее, чувствовал Воронов, смерть девушки — лишь следствие. А дело там совсем в другом. Это подтверждалось двойной, какой-то скрытной частью жизни его соседей. Юноша понимал, что все логично, и у каждого жильца есть собственные скелеты в шкафу, говорить о которых им попросту не хочется. Но, когда дело касается убийств, а смерть Нины никак не походила на естественную, стоит отбросить всякую деликатность к прошлому соседей. А с другой стороны, какие у него были полномочия, чтобы вмешиваться в жизнь чужих людей? Или все-таки были?

Наверное, именно в этот момент Алексей понял: как бы он не хотел устраниться от произошедшего, но человеческое беспокойство, профессиональный интерес и журналистская чуйка не дадут ему оставить это дело на отписку милиции. Сейчас он соберется с мыслями, напишет важную заметку в завтрашний номер о передовиках завода «Красный путиловец», а потом займется расследованием. Эта мысль сначала напугала Воронова, но потом он понял, что, решив сейчас окончательно, он будто бы испытал облегчение. Все теперь стало ясным, как погожий день. И чем быстрее он поймет, что за странности творятся в доме на Фонтанке, тем больше жизней спасет. То, что смерть девушки-болтушки — лишь первая в цепочке странных происшествий, Воронов отчего-то не сомневался.

К вечеру снег превратился в ледяную кашу, которая хрустела под ногами, создавая неприятный наст. Ноги в поношенных штиблетах промокли от влаги, холодный ветер забирался под воротник тоненького пальто, но Алексей не замечал этих перипетий судьбы. Он был увлечен размышлениями, версиями и планом опроса свидетелей.

В коммунальной квартире, куда влетел Алексей, не чуя вымокших ног, было тихо и темно. В общем коридоре пахло сырым углем. Видимо, кто-то из соседей промерз в сырой комнате и решил растопить камин. Так и быть, у входа в комнату Виктора Михайловича стояло погнутое ведро с остатками черной пыли в нем и рядом совок, которым обычно вычищали из печки золу.

В квартире было тихо, даже на кухне стояла непривычная тишина. Не шипели примусы, и Анна Петровна не ходила размашистыми шагами по коридору, покашливая.

Лиза сидела на стуле у кухонного окна в полном одиночестве. Перед ней стоял нетронутый стакан с чаем, давно остывший и подёрнувшийся мутной плёнкой. Девушка смотрела во двор, но, кажется, ничего там не видела, а была погружена лишь в свои мысли. При свете керосиновой лампы её лицо казалось особенно бледным.