Павел побледнел.

— Тогда скажи, что, если обвиняешь.

— Ты мне скажи.

— Докажи сначала.

— Нина знала?

Павел дернулся так, будто Алексей ударил его. И вот это движение сказало больше, чем любой ответ.

— Она знала, — тихо сказал Воронов, подтверждая свою догадку. — Поэтому вы ссорились. Поэтому она сказала тебе «не смей просить». Ты просил ее молчать.

— Замолчи.

— А она не захотела.

— Я сказал, молчи!

Павел схватил его за ворот пальто и прижал к стене. Из своей комнатки выбежала Лиза. Дверь Виктора Михайловича открылась и взволнованное лицо в пенсне выглянуло из-за дверного полотна. В коридоре сразу стало тесно от людей, дыхания и страха. Павел отпустил Алексея. Руки у него дрожали.

— Я ее не убивал, — сказал он неожиданно глухо.

И в этих словах было столько отчаяния, что Алексей впервые почти поверил ему.

— Я ничего ей не сделал.

— Тогда что ты продавал?

Павел посмотрел на Лизу, на Виктора Михайловича, на темные двери комнат.

— Не здесь.

И ушел к себе. Дверь захлопнулась.

Лиза подошла к Алексею.

— Вы в порядке?

— Да. — он помолчал. — Скажи мне одну вещь: Нина никогда не говорила о вещах в квартире? О старых вещах. О том, что здесь было до нас.

Лиза удивленно посмотрела на него.

— Нет. А почему вы спрашиваете?

— Просто думаю, — сказал он. — Может, Павел продавал не то, что взял у жильцов. Может, он нашел что-то в самом доме — вещи бывших хозяев?

Лиза медленно перевела взгляд на дверь его комнаты — туда, где за ней стоял тяжелый письменный стол. И ничего не сказала. Но по лицу ее прошло что-то — тень узнавания, быстрая и сразу спрятанная.

Алексей заметил это.

Той же ночью он все никак не мог улечься.

Сидел без лампы у стола, положив руки на темное дерево, и думал. В квартире стояла тишина — настоящая, плотная, такая бывает только глубокой ночью в старых домах, когда даже стены перестают скрипеть и просто слушают.

Шаги появились около двух.

Осторожные. Медленные. Не Павловы — тот ходил тяжело и прямо. Эти были другие: мягкие, почти неслышные, с долгими паузами между шагами, будто человек останавливался и прислушивался.

Алексей встал.

В полумраке коридора он увидел фигуру у двери Нининой комнаты — согнувшуюся над замком, с тонким металлическим предметом в руке.

Сделал шаг. Половица предательски скрипнула.

Фигура резко обернулась.

Это был Павел. Лицо серое, испуганное, с каплями пота на лбу, хотя в коридоре было холодно.

— Ты? — прошептал Алексей.

Павел прижал палец к губам. Покачал головой — резко, почти отчаянно.

И в тот же миг оба услышали.

Где-то в глубине квартиры, в той ее части, куда не доходил даже слабый свет ночника, медленно и очень осторожно открылась дверь.

Павел побледнел так, что даже в темноте это было видно.

— Это не я, — выдохнул он едва слышно. — Это не я хожу по ночам. Слышишь? Я сам пытаюсь понять — кто.

Алексей смотрел в темноту коридора.

Там было тихо. Но тишина эта была живая — напряженная, как натянутая струна, как секунда перед тем, как что-то лопнет.

— Что ты искал в ее комнате? — прошептал он.

— То же, что ищет он, — сказал Павел. — Только я хотел найти первым.

— Что именно?

Павел посмотрел на него. Потом медленно, будто решаясь, перевел взгляд на дверь его комнаты. На темный прямоугольник, за которым стоял массивный письменный стол.

— Ты живешь в кабинете Горского, — сказал он тихо. — И, похоже, не знаешь, что в нем спрятано.

Глава восьмая Версии в голове вместо заметки о заводском собрании

В редакции «Ленинградского курьера» было, как всегда шумно. Печатные машины за стенами громыхали неустанно, как огромный металлический пульс, отсчитывающий время до сдачи номера. В коридорах сновали курьеры с охапками гранок, из наборной доносился запах горячего свинца и типографской краски, а в курилке у лестницы двое наборщиков с жаром спорили о запуске производства на заводе «Светлана» миниатюрных лампочек для карманных фонариков, и как это скажется на развитии всей советской республики.

Алексей сидел за своим столом у окна и смотрел в одну строчку заметки о заводском собрании уже второй час подряд, не видя её. Текст стоял на месте. Слова не складывались в предложения, а их смысл не доходил до Алексея совершенно.

«Горский».

Фамилия не выходила из головы с самого утра. Воронов несколько раз ловил себя на том, что машинально повторяет её про себя, как повторяют слово на чужом языке, пытаясь нащупать в нём знакомый корень. Ювелир, хозяин кабинета с тёмными деревянными панелями. Стол, рядом с которым Алексей теперь спал, за которым работал и иногда второпях, не зная, что именно в нём спрятано. А еще Алексею не давал покоя таинственный человек, приходящий по ночам с такой уверенностью, словно он имеет на это право. Всё это начинало складываться в единую картину — пока ещё слишком смутную и тёмную, как ленинградское небо в марте, но уже достаточно тревожную, чтобы не думать ни о чём другом.

За окном по стеклу медленно ползли дождевые капли, сливаясь внизу в короткие кривые дорожки. Внизу по улице прошёл трамвай, встряхнув на повороте все редакционное здание так, что задребезжал стакан с карандашами на краю стола. Алексей машинально поправил его и снова уставился в заметку о заводском собрании.

Итак, в 1918 году в квартире жил ювелир Горский. Возможно, перед тем как покинуть дом, он спрятал что-то в столе. Почему-то, Алексей был уверен, это были не камни и не золото. Но тогда что? Возможно, какие-то бумаги — чертежи, схемы, документы. Стол с тайником остался в комнате. Бумаги, судя по всему, тоже. Кто-то об этом знает и приходит по ночам в квартиру, ищет. Нина жила рядом, слышала шаги, боялась, спрашивала про чужого возле дома. За день до гибели с кем-то поссорилась и сказала «не смей больше просить», а потом ее нашли на мокрых камнях во дворе-колодце.

Алексей почувствовал, как сжал карандаш так сильно, что тот сломался в пальцах, а он даже не заметил. Обломок с характерным стуком упал на белый лист с единственной строчкой о собрании на заводе, оставив на заметке косую графитовую черту. Воронов выбросил карандаш в урну и взял другой из стаканчика, но так ничего и не писал — все крутил его в руках, а сам думал.

— Вы выглядите как человек, которому поручили написать некролог на самого себя.

Алексей поднял голову.

Иван Аграфенов стоял возле его стола с папкой под мышкой и знакомой чуть насмешливой улыбкой. Сегодня без шарфа — в тёмном жилете поверх белой рубашки, с влажными от мороси волосами. Он был удивительно живым на фоне общей редакционной усталости, как человек, которого дождь и серое небо почему-то не касаются.

— Всё настолько плохо? — спросил Алексей.

— Хуже. Я успел сходить с гранками и вернуться обратно. А вы второй час смотрите в одну строчку и даже не двигаетесь. Это уже клинический случай.

Иван придвинул соседний стул и сел, не спросив, не дожидаясь приглашения, как человек, привыкший к тому, что ему рады.

— Что случилось?

Алексей помолчал. Он не собирался говорить. Точнее, не был уверен, стоит ли распространяться всем подряд о том, что думает. Это, ведь, была лишь его версия о тайнике. За последние дни он привык думать об этом один, перекатывать мысли в голове, как камни в кармане, не показывая никому. Но сейчас, под этим внимательным взглядом с лёгкой иронией, вдруг почувствовал что-то похожее на усталость от собственного молчания, и странное желание поделиться грузом собственных мыслей.

— Кажется, смерть Нины связана с бывшими хозяевами квартиры, — сказал он.

Иван чуть наклонил голову. Очень внимательно, так, что улыбка на его лице не исчезла, но как будто отступила чуть глубже, перестав быть первым, что замечаешь.

— Вот как?