Немедля Алексей толкнул дверь. Та легко подалась и отворилась без скрипа, почти бесшумно. Молодой человек шагнул внутрь, не зажигая света.

В бывшем кабинете Горского было темно. Лишь слабый свет уличного фонаря проникал сквозь не задернутую штору и ложился на пол бледной трапецией, добираясь до края письменного стола и теряясь в тени возле шкафа. Всё остальное содержимое комнаты тонуло в густом сером полумраке, превращавшем уже знакомые Воронову предметы в смутные тёмные силуэты. Стул казался горбатой фигурой, книжная полка — чёрным провалом в стене, а резной шифоньер, что притаился в дальнем углу у печи, был похож на тяжёлую и неподвижную глыбу, как памятник чему-то давно умершему, но не желающему покинуть эту реальность.

Алексей не двигался, он просто стоял на пороге и слушал, что происходит вокруг. Сначала ничего не было слышно. Молодого человека окружали только привычные звуки старого дома — далёкий шум воды в трубах, скрип половицы за стеной в чьей-то комнате, шорох ветра в вентиляционной решётке под потолком.

Но потом он распознал едва различимый звук. Не шаг и не скрип, а что-то другое — лёгкое скольжение пальцев по дереву, осторожное, почти невесомое, как прикосновение человека, ощупывающего что-то в темноте.

Только теперь Воронов понял, что звук этот шёл из глубины кабинета, от старинного стола.

Алексей почувствовал, как сердце ударило по рёбрам сильнее, а потом словно замерло, в ожидании.

Только приглядевшись, мужчина смог распознать неясный силуэт у стола — высокий, в тёмном пальто и в перчатках. Он стоял сбоку, преклонив одно колено, склонившись к боковой панели, и осматривал стол Горского. Он двигался с такой уверенной, почти деловой осторожностью, какая бывает у людей, прекрасно знающих, что именно они ищут и где именно это должно находиться. Челове не осматривался и не колебался, он пришёл сюда не впервые и не наугад.

Именно эта уверенность, это спокойное знание — поразило Алексея больше, чем сам страх от вероломного проникновения.

Незнакомец, казалось, не замечал, что он уже не один в комнате. Он продолжал водить рукой вдоль нижней панели, нажимать то в одном месте, то в другом. В какой-то момент даже выругался сквозь зубы тихо — коротко, почти беззвучно, так увлечен был процессом. Панель стола не поддавалась.

Алексей сам не понял, как оказался посреди комнаты.

— Стой! — закричал он и голос его сорвался от волнения.

Незнакомец тут же обернулся — резко, как зверь, услышавший выстрел. Несколько секунд они смотрели друг на друга в темноте. Алексей успел заметить только силуэт — высокий, широкоплечий, с напряжёнными плечами. Так выглядят люди, которые готовятся к броску.

Больше Алексей не успел заметить, потому что в следующую секунду незнакомец бросился к двери. Воронов попытался перехватить его у самого порога. Схватил за рукав с такой силой, что ткань треснула, издав сухой короткий звук. В этот короткий и почти невыносимый миг, когда рукав пальто и рубашки незнакомца задрался вверх от рывка, Алексей увидел его запястье.

Тёмное родимое пятно — небольшое, неровное, почти овальное, оно находилось чуть выше косточки, там, где кожа особенно тонкая. Фонарный свет из окна упал на него на долю секунды — и пропал, потому что незнакомец сориентировался.

Осознать увиденное Алексей не успел. Человек дёрнул руку к себе, не заботясь о том, что рубаха и рукав пальто могут порваться. Воронов не ожидал сопротивления и на мгновение потерял равновесие.

В этот момент он получил удар с разворота в грудь. Это был жёсткий, почти профессиональный удар, отбросивший его в сторону. Тяжёлый абажур над злосчастным столом не выдержал, качнулся и рухнул на пол с грохотом, который в ночной тишине квартиры показался оглушительным. Где-то в глубине коридора вскрикнула женщина испуганным сопрано, но почти сразу замолчала.

Алексей оттолкнулся от стола и поднялся. Голова ещё шумела от удара, руки и ноги слушались плохо. Следующий удар в плечо отбросил его на острый угол шифоньера, ударивший в лопатку так, что на секунду перехватило дыхание. А потом дверь распахнулась настежь, ударившись о стену. В коридоре мелькнула тёмная быстрая тень, и почти сразу послышались шаги по черной лестнице, быстрые и уверенные, перепрыгивающие через ступени.

— Стой!

Алексей бросился следом, ещё не отдышавшись, держась за стену в повороте коридора. В квартире уже просыпались: хлопнула дверь Виктора Михайловича, где-то вскрикнула Анна Петровна, в кухне что-то упало, потревоженные бегом незнакомца. Но Алексей уже летел следом, выскочил и ринулся вниз по узкой лестнице, перепрыгивая через ступени, держась за перила на поворотах, слыша впереди гулкие удары чужих шагов о каменные ступени.

Внизу хлопнула дверь чёрного хода.

Воронов выскочил во двор на несколько секунд позже.

Двор уже был пуст.

Только в арке мелькнула тёмная фигура, и растворилась в ночи так быстро и бесследно, как исчезает тень, когда гасят свет.

Алексей остановился посреди двора. Он тяжело дышал. Мокрые камни под ногами блестели в свете фонаря. С водосточной трубы капало — редко, методично, равнодушно. Кот спрыгнул с поленницы и теперь сидел у его ног, задрав голову и глядя в сторону арки с таким выражением, будто тоже провожал взглядом убегающего.

Глава десятая Ящик с двойным дном

Сверху одно за другим начали загораться окна.

Сначала узкое окошко Виктора Михайловича. Потом включили электричество на кухне. Даже в окнах флигеля зажгли огонек. Голоса в квартире недели как в улее, перекрывая друг друга — испуганные, сонные, злые.

Через несколько минут во двор выбежал Павел — растрёпанный, в наспех наброшенном пальто поверх нижней рубахи, с таким лицом, будто давно ждал чего-то подобного и теперь не знает, злиться или торжествовать.

— Что случилось? Кто кричал?

Следом появился Виктор Михайлович с керосиновой лампой в поднятой руке — близоруко щурясь в темноту, придерживая другой рукой полу халата. Марфа Степановна высунулась из окна второго этажа, кутаясь в платок и что-то быстро шепча — не то молитву, не то просто успокаивая себя звуком собственного голоса.

Лиза появилась на лестнице последней. Бледная, в тёплой шали, наброшенной поверх платья, с волосами, выбившимися из косы. Она спустилась во двор быстро, бесшумно и сразу подошла к Алексею, не крича и не спрашивая, а просто встала рядом и посмотрела на него внимательно, как глядят на человека, которого только боятся потерять.

— Вы ранены?

— Нет.

— Кто это был?

Алексей покачал головой.

— Не знаю.

И это оказалось самым неприятным из всего — не удар о шкаф, не темнота, не грохот упавшего абажура, а именно это признание. Он действительно не знал. Видел силуэт, ощутил силу чужих рук, поймал на секунду запястье с тёмным пятном и больше ничего. Ни лица, ни голоса, ни единой детали, которая могла бы помочь.

Федор появился из флигеля последним.

Он шёл медленно, тяжело, как человек, которого разбудили в самый глубокий час сна, — но в лице его не было привычной сонной тяжести. Он был совершенно бодр и совершенно серьёзен. Вышел во двор, остановился, окинул взглядом жильцов, потом посмотрел в сторону арки — долго, внимательно, с таким выражением, будто пытался увидеть сквозь темноту что-то, что другим было недоступно.

Потом медленно перевёл взгляд на Алексея, медленно кивнул. Будто что-то понял или вспомнил — и это что-то оказалось неприятнее, чем он ожидал. Но так и не сказал ничего.

Жильцы успокоились не скоро. Павел ходил из угла в угол по двору, повторяя одно и то же: «Я же говорил. Говорил!» — всё злее с каждым разом, как будто собственная правота приносила ему не удовлетворение, а дополнительную горечь. Марфа Степановна спустилась вниз и теперь стояла у стены, закутавшись в платок, и беззвучно крестилась: быстрыми, частыми, механическими движениями, как человек, у которого кончились слова и остались только жесты. Анна Петровна рыдала в голос на лестнице, пока Виктор Михайлович неловко пытался её успокоить, не очень понимая как.