Но правда окажется страшнее, чем кража.

Сможет ли Кира вернуть картину, найти преступника и выжить, когда за ней охотится тот, кто уже однажды украл чужую жизнь? И кто на самом деле охотится за картиной: безумный коллекционер, ревнивая невеста или преступник, которому есть что скрывать?

Глава четвертая Страшная находка

Вечером тревога в квартире стала почти осязаемой. Жильцы говорили тише обычного, но голоса у всех были взволнованными. Двери закрывали осторожнее, выходили мало, не болтали весело на кухне. Алексей, вернувшийся из редакции затемно, почувствовал с самого порога, что Нина не вернулась.

Лидия курила у окна на кухне одну папиросу за другой. Обычно она выкуривала три за вечер — ровно три, в перерывах между чашками чая. Сейчас пепельница наполнилась за час.

— Может, действительно к знакомым ушла, — предположила она неуверенно. И затянулась так глубоко, что папироса жалобно затрещала, но выдохнула почти без дыма — просто стояла с полными легкими, боясь выпустить воздух.

— Без пальто? — тихо спросила Лиза.

Все снова замолчали. Пальто Нины висело в коридоре. Старенькое, с потертым воротником и оторванной, да так и не пришитой пуговицей. Оно висело там весь день. И от этого жильцам коммуналки становилось особенно не по себе.

— Может, пальто и не нужно, если к знакомым, — подал голос Виктор Михайлович из полутьмы коридора. Он протирал очки, хотя в сумерках это занятие теряло всякий смысл. — Молодые женщины иногда… того… легкомысленны.

— Легкомысленны, — внезапно резко повторила Марфа Степановна. — Вчера смеялась на кухне. А сегодня — легко…

Она не договорила, махнула рукой и отправилась в свою комнату, плотно закрыв за собой дверь.

Ближе к полуночи Алексей ушел к себе. Квартира словно пропиталась тревогой насквозь. Старые стены потрескивали, в трубах шумела вода, по коридору время от времени проходили люди, правда, слишком тихо и как будто осторожно.

Молодой человек сел за старинный письменный стол. Лампа освещала только часть комнаты, а панели на стенах уходили в полумрак. Старый кабинет снова казался ему чужим, враждебным, хранящим опасные тайны.

Алексей попытался отвлечься, принялся читать редакционные записи, чтобы подготовить заметку к завтрашнему номеру, но не мог сосредоточиться. Все время вспоминалась Нинина комната: чашка, неразобранная кровать, платье на стуле. Будто человек исчез в одно мгновенье — между двумя шагами секундной стрелки.

За дверью снова послышались шаги. Медленные и очень осторожные. Алексей поднял голову от листков с записями. Кто-то двигался по коридору, а потом вдруг остановился. Повисла тишина, да такая, что слышно было, как в печной трубе гуляет ветер. Воронов встал и подошел к двери. И вдруг услышал совсем рядом, почти у самой стены тихий скрип. Словно кто-то осторожно нажал на половицу в самом неожиданном месте, там, где паркет никогда не скрипел обычно.

Алексей резко поднялся, за два шага преодолел комнату и распахнул дверь. Коридор был пуст. Лампочка под потолком едва заметно покачивалась. А в самом конце коридора, возле комнаты Нины, дверь была отворена и медленно качалась на петлях от сквозняка.

Туда-сюда. Туда-сюда. Будто из помещения только что вышли.

Лампочка качнулась в последний раз и замерла.

Утром квартира проснулась не от шума примусов, стука чайников и привычной утренней ссоры из-за воды — ко всему этому старый дом давно привык и принимал эти звуки как часть собственной жизни, — а от короткого женского вскрика, который внезапно прорезал тишину двора и оборвался так резко, будто кто-то зажал человеку рот ладонью.

Алексей мгновенно проснулся. Несколько секунд он лежал неподвижно, еще не понимая, что именно его разбудило, и только чувствуя то неприятное внутреннее напряжение, которое появляется раньше мысли, раньше страха и осознания беды.

Потом в коридоре затопали. Кто-то быстро пробежал мимо двери. Послышался голос Лизы:

— Господи… Нет…

И почти сразу раздался глухой окрик Федора:

— Не ходите сюда! Назад, говорю!

Алексей вскочил с кровати. За окном было удивительно ясно. Ночной дождь прекратился, но в еще мутном свете раннего утра двор-колодец выглядел особенно узким и глубоким, словно стены дома за ночь придвинулись еще ближе друг к другу.

Когда Алексей выбежал в коридор, жильцы уже толпились у выхода на лестницу.

Лидия Карельская стояла бледная, с накинутым поверх ночного халата пальто и дрожащей папиросой в руках. Она так и не прикурила ее, мяла пальцами, рассыпая табак. Виктор Михайлович торопливо протирал очки платком, хотя стекла у него были совершенно чистыми, и всё повторял шепотом: «Не может быть, не может быть…» Марфа Степановна сидела на табурете возле стены и беззвучно крестилась, и губы ее двигались быстро-быстро, как у заводной куклы. Лиза тихо, почти неслышно плакала. Она стояла, прижав ладонь ко рту, и смотрела вниз, на лестницу таким взглядом, будто всё еще надеялась, что свершилась ошибка. Слезы текли по щекам, но она их не вытирала, а просто не замечала.

Алексей вдруг все понял. Еще прежде, чем кто-либо произнес имя.

Сердце неприятно сжалось.

— Нина? — спросил он.

Никто не ответил. Марфа Степановна перестала креститься и только коротко кивнула один раз, будто ставя точку. Жильцы так и не решались спуститься по лестнице вниз, во двор.

Федор стоял внизу, возле своего флигеля. Старый дворник казался сейчас особенно грузным и усталым, словно за одну ночь постарел на несколько лет. Он держал в руках кепку. Обычно он ее не снимал даже в помещении, а сейчас мял в пальцах, как Лидия мяла недокуренную папиросу, и всё время оглядывался на двери арки, будто ждал кого-то.

Алексей обошел соседей и вышел в темное пространство. Выглянул в крохотное окошко лестничного пролета. Во дворе уже собирались люди. Из соседних окон выглядывали жильцы. Кто-то шептался. На мокрых камнях блестела дождевая вода, а возле стены флигеля лежало что-то темное, неподвижное.

Лидия резко отвернулась, уперлась лбом в косяк и замерла.

Лиза испуганно закрыла глаза.

Алексей чертыхнулся и на ощупь стал спускаться по лестнице. Он не помнил, как оказался во дворе.

Только ощущение сырости, запах мокрого кирпича и железа и странную, почти невозможную тишину, которая повисла над домом. Даже город за аркой будто отступил куда-то далеко. Не слышно было ни трамваев, ни голосов, только вода капала с карнизов.

Кап. Кап. Кап.

Нина лежала возле стены флигеля. На ней было то же темное платье, что и позавчера вечером, только волосы распустились и прилипли к влажным камням вокруг головы, будто темный нимб. Одна рука была неловко подвернута, словно она пыталась за что-то ухватиться в полете, но не успела, а лицо казалось удивленным. Не испуганным, а именно удивленным, как у человека, который до последней секунды не верил, что с ним действительно происходит что-то страшное.

Алексей остановился в нескольких шагах. Ему вдруг стало холодно, хотя воздух во дворе был почти теплым.

— Нашел ее дворник, — тихо сказал кто-то за спиной. Кажется, рыжий парень из квартиры, что напротив нашей.

— Упала?

— Да кто ж знает…

— Может, сама…

— Нина-то?

Шепот быстро оборвался. Федор поднял голову и встретился взглядом с Алексеем. В глазах старого дворника промелькнуло что-то странное — не только страх или горе, но и растерянность человека, который внезапно понял, что беда, долго ходившая где-то рядом, наконец вошла в дом.

— Милицию послали звать, — глухо сказал он. — Должны быть с минуты на минуту.

Алексей медленно подошел ближе. Он никогда прежде не видел мертвых так близко. Нет, видел, конечно, во время гражданской войны — на станциях, в больницах, на улицах провинциальных городов, где смерть тогда стала почти привычной частью жизни. Но тогда, в его юности всё было иначе — шумно, грязно, страшно, и общее горе размывало отдельное человеческое лицо.