— До революции там жил некий ювелир Горский.

Алексею показалось, что в лице Ивана что-то изменилось, но это было столь мимолетно, почти неуловимо, как тень от облака на воде: секунду есть, и вот, уже нет. Взгляд стажера стал сосредоточенным и задумчивым.

— Интересная фамилия, — сказал он.

— Ты слышал о нём?

— Нет, я ведь в Ленинграде только несколько недель. Просто звучит… как-то аристократично что ли, по-петербургски.

Он улыбнулся привычно легко.

— А вы, значит, теперь расследуете тайны старых особняков?

— Похоже на то.

— Осторожнее, — сказал Иван с лёгкой иронией. — Так недолго превратиться в героя дешёвого приключенческого романа.

— Уже поздно.

Иван тихо засмеялся. Хороший смех — искренний, быстрый. Алексей поймал себя на том, что тоже улыбнулся. Это всегда так работало с Иваном. Рядом с ним вещи казались проще. Тревога от раздумий о событиях в коммуналке не исчезала, но как будто потеряла теперь часть своей тяжести, становилась управляемой. Алексей и прежде замечал это, но сейчас, когда мысли о Горских давили особенно сильно, это ощущение было прямо отчётливым.

— Значит, бывшие хозяева, — задумчиво сказал Иван, постукивая пальцем по краю стола. — И что именно вы думаете? Что кто-то ищет их имущество?

— Что-то оставшееся в квартире. В столе, скорее всего.

— В том старом столе, что дышит на ладан в вашей комнате?

— Да.

Иван помолчал секунду.

— И человек, который приходит по ночам, он тоже из этой истории?

— Думаю, да. Мне… так кажется.

— Интересно, — сказал Иван негромко.

Из наборной донёсся грохот упавшего железного листа, потом раздался сердитый голос метранпажа. За окном прошёл ещё один трамвай. Редакция продолжала жить своей обычной шумной жизнью, не замечая, что у окна в корреспондентской происходит разговор, в котором всплывают старые тайны совсем из другой жизни.

— Слушайте, я думаю, если этот человек охотится за содержимым вашего стола, он обязательно придет снова. — предположил Иван.

— Наверное, не хотелось бы, чтобы это закончилось новым преступлением. — скептически поджал губы Алексей.

— А вот это точно, — согласился Аграфенов. И, как будто вспомнил что-то незначительное, добавил. — Вы сегодня домой когда возвращаетесь?

Алексей взглянул на него.

— Поздно. Нужно дописать заметку, иначе потеряю работу. Редактор уже лютует. А что?

— Да нет, ничего. Просто думал, не пойти ли нам вместе? — Иван пожал плечами. — Как раз осмотрели бы ваш винтажный предмет мебели. Иногда старое — просто старое. Но раз поздно, то ладно, в другой раз.

Он встал, подхватил свою папку.

— Тогда не скучайте, пытаясь дописать материла. И поешьте что-нибудь, Воронов, — вы сегодня выглядите так, будто питаетесь исключительно тревогой и кислым редакционным чаем.

— Иди уже. — беззлобно огрызнулся Алексей, понимая, что стажер прав. Нужно бросить играть в тайны и заняться действительно важным — своей непосредственной работой, без которой, к слову, он быстро окажется на улице и будет вынужден вернуться в свой крохотный город. А в нем, не то что тайн, в нем и редакций отродясь не было.

Иван усмехнулся и направился к выходу. В дверях он обернулся лёгким, привычным движением.

— Если что-то случится ночью, звони.

И скрылся за скрипучей дверью.

Алексей смотрел ему вслед ещё несколько секунд, а потом решил заняться делом. Он собрал бумаги, разложил их аккуратно, взял карандаш. Написал первое предложение заметки. Перечитал. Зачеркнул. Потом снова опустил взгляд на заметку, пытаясь собрать мысли в кучу. Усилием воли ему это даже удалось. По крайней мере, через полчаса он написал свисток*, выбрал из блокнота цитаты докладчиков, распределяя их в тексте по смыслу.

Нервное воображение журналиста, который несколько недель живёт в квартире с убийством, ночными шагами и скрипящими половицами, не давало покоя, отвлекая от хода заводского собрания, достижений плана и тонн продукции, которую завод выдавал для страны.

За окном совсем стемнело. Редакция начинала пустеть: машинистки уходили первыми, потом корректоры, потом репортёры, наспех доделав материалы и с облегчением захлопывая блокноты. Оставались только те, у кого горели сроки, и ночная смена наборщиков, которые, судя по звукам, уже начали работу. Ритмичный металлический грохот за стеной стал ровнее и настойчивее.

Алексей сидел и смотрел в окно. Заметка была почти готова. Оставалось дописать концовку, да вычитать, прежде чем положить готовый и переписанный «набело» листок на стол редактору.

Город за стеклом был тёмным, мокрым и равнодушным. Огни фонарей расплывались в дожде жёлтыми пятнами. По пустеющей улице прошли двое под одним зонтом, торопясь и почти бегом. Где-то вдалеке над крышами висело слабое зарево — то ли завод, то ли просто отражение городских огней в низких облаках.

Тревога, которая, казалось, почти улеглась за этот час, продолжала сидеть внутри, как заноза — не острой болью, а постоянной невозможностью игнорировать ее присутствие.

Какое-то смутное предчувствие заставило Алексея отложить листок на край стола и подняться, будто кто-то вдруг резко одернул его за плечо.

Заметка подождёт. В конце концов, он может прийти утром пораньше и вычитать свежим взглядом то, что успел написать. Алексей надел пальто, замотал на шее шарф, подхватил кепку и, загасив электричество, вышел из редакции, почти столкнувшись в дверях с ночным курьером.

На улице было темно и сыро. Трамваи гремели по мокрым рельсам, разбрасывая мелкие брызги. Ветер с канала пробирал до костей даже сквозь пальто. Алексей шёл быстро, почти бежал, не очень понимая зачем, просто чувствуя, что нужно успеть. Куда: он и сам не мог бы сказать, но неведомое чувство опасности толкало его вперед с необъяснимой силой. До Фонтанки он добрался за двадцать минут, хотя обычно ходил все тридцать пять.

Свисток * — подводка к материалу

Глава девятая Ночной гость

Запыхавшись от быстрой ходьбы, Алексей вошел в сырую арку дома и остановился под ней на секунду, давая глазам привыкнуть к темноте. Двор-колодец в этот час был почти полностью чёрным. Только в двух окнах флигеля в глубине двора горел тусклый свет, да фонарь у чёрной лестницы едва теплился, роняя на мокрые камни жёлтое неровное пятно света. Дождь почти прекратился, но воздух все еще был тяжёлый от влаги, и потому казалось, что он не вдыхается легко и свободно, а каждый глоток отдаёт внутри колючим холодом.

В остальном же в темном провале не было ничего подозрительного. Двор пуст. Поленница у сарая, где жильцы брали дрова, перевёрнутое Федором ведро возле водостока, верёвка с давно высохшим бельём, которое забыли снять и которое теперь снова намокло и висело тёмными безжизненными лохмотьями. Кот — тот самый, чёрный — неизменно сидел на краю поленницы и смотрел на Алексея зелёными неподвижными глазами, которые поблескивали в темноте.

Алексей прошёл через двор и поднялся по лестнице. Он старался идти тихо, но не потому что осторожничал. Просто не хотелось никого беспокоить и пугать. Коммунальная квартира в такой час требовала тишины, как больной требует покоя. В передней пахло варёной капустой и керосином. Наверное, кто-то из жильцов сегодня варил щи. Из-за двери Виктора Михайловича доносился едва слышный храп — ровный, успокаивающий, как доказательство того, что существуют еще люди, способные спать без тревоги.

Алексей, ведомый тревожным чувством, что заставило его нестись из редакции сломя голову, почти успокоился. Он остановился у своей двери, достал ключ, и только тогда понял, что дверь не заперта. Молодой человек замер, постоял неподвижно еще три, может, четыре секунды, сверяясь с собственными глазами. Нет, ему не казалось — дверь, действительно, была открыта. Об этом явственно говорил едва заметный зазор между полотном и косяком. Он был совсем небольшой, не больше половины сантиметра. Может, сам не запер утром? Просто захлопнул, не повернув ключ? Юноша попытался вспомнить. Нет. Он запирал. Точно запирал, и даже дёрнул ручку, проверяя.