На обратном пути Дерек наклоняется вперед с заднего сиденья. "Я создаю фонд ставок".

- Нет, - категорично отвечает Харрисон.

- Держу пари, что смогу рассмешить фельдшера Ларсена к концу смены. Он сообщает это заговорщическим шепотом, как будто предлагает ограбление. - Двадцать долларов, джентльмены. Кто-нибудь хочет поучаствовать?

Кэл, идиот, смеется. "Я ставлю против тебя двадцать". О бесстрастном лице моей сестры ходят легенды. Ты умрешь, пытаясь".

"Большой Джим всегда принимает другую сторону", - говорит Харрисон.

"Даже выйдя на пенсию, Большой Джим примет любую сторону", - говорит Бек.

- Принято к сведению. Дерек разворачивается. - Ривера, ты хочешь присоединиться?

Ривера не поднимает глаз от своих бумаг. - Десять долларов против Дерека. Это уж точно.

- Делука?

"Я новичок. У меня нет двадцати долларов".

- Я тебя засеку, - предлагает Дерек.

- Спасибо, Дерек.

Дерек поворачивается ко мне. - Бреннан? Хочешь поучаствовать в этом действе?

"Нет".

- Почему бы и нет?

- Потому что я не играю в азартные игры.

"Ты играешь в азартные игры каждый день своей жизни", - говорит Делука.

- Только не деньгами.

"Ты такой бойскаут".

"Мммм".

Я сохраняю невозмутимое выражение лица. Я сохраняю его очень неподвижным. Я не выглядываю в окно в ожидании скорой помощи. Мне не нужно смотреть в окно, потому что я точно знаю, где машина скорой помощи. Машина скорой помощи в сорока футах позади нас, и она ведет ее, и все в порядке.

У меня была десятилетняя практика.

Мне понадобится гораздо больше.

Ханна

T

двумя ночами позже я застаю его одного на кухне в 23:47 вечера и устанавливаю правила.

Я репетировал эту речь семьдесят два часа. Я репетировал ее в своей машине по дороге на вокзал. Я отрепетировал это перед зеркалом в ванной комнате в доме моей матери, пока она смотрела HGTV в соседней комнате. Я отрепетировала это перед моим котом по имени Маршмеллоу, с которым моя мама отказывалась нянчиться, пока не встретила его. Маршмеллоу слушала речь о правилах на loop с оттоманки, и Маршмеллоу это не впечатлило.

Речь звучит примерно так:

Тай. Нам нужно поговорить, и я бы хотел, чтобы он был кратким. Сейчас мы работаем вместе. Мы коллеги. Мой брат также является нашим коллегой, и мой брат не собирается узнавать о том, что произошло десять лет назад, потому что выяснять нечего. Мы профессионалы. Прошлое осталось в прошлом. Мы не собираемся оставаться наедине больше, чем необходимо. Мы не собираемся обсуждать академию. Мы не собираемся ничего из этого обсуждать. Спасибо, что уделили мне время.

Есть более длинная версия, но она для женщины с чувствами, а на этой неделе я не такая.

У меня не было возможности выступить с речью, потому что я потратила семьдесят два часа, откалибровывая семьдесят два часа наблюдений за Таем Бреннаном, что составляет ровно двадцать шесть отдельных визуальных событий, семь из которых были неизбежны (брифинги, совместные рабочие звонки), двенадцати из которых можно было избежать, но они были неизбежны (раздевалка, коридор, тот единственный раз, когда мы оба потянулись к одному микрофону радиоприемника), и семь из которых были спроектированы (им, чтобы быть ясной, а не мной, потому что я женщина с достоинством, а также потому, что Тай делает то, что я пытаюсь игнорировать, то есть позиционирует себя в непосредственной близости от меня).

Я не произносил речь, потому что в течение семидесяти двух часов он был осторожен. Он не давил. Он ни на что не ссылался. Он смотрел мне в глаза ровно три раза, и каждый раз он был первым, кто отводил взгляд. Он, чтобы быть абсолютно ясным, ведет себя по этому поводу как святой, что приводит меня в ярость, потому что я планировал произнести речь перед человеком, который плохо себя ведет, а он ведет себя хорошо, и моя речь больше не имеет никакого смысла.

Вот почему я даю его сегодня вечером.

Кухня на станции 7 в 23: 47 вечера пуста, потому что съемочная группа либо спит в кают-компании, либо дежурит в наркопритоне с двигателем 3, либо в комнате отдыха смотрит "Теда Лассо", одобренную станцией ночную программу, потому что Бек говорит, что это единственное шоу на телевидении, которое не сделало его склонным к убийству. На кухне один Тай. Он у раковины. Моет кружки.

Он моет кружки в полночь, в футболке, потому что именно таким человеком стал Тай Бреннан, и я ничего не чувствую по этому поводу, спасибо.

О, а еще я лгунья.

"Бреннан".

- Привет. Он не поднимает глаз. Он заканчивает ополаскивать кружку, которую держит в руке, и ставит ее вверх дном на подставку, затем берет кухонное полотенце, вытирает руки и отворачивается.

Он прислоняется к стойке, скрещивает руки на груди и ждет.

Речь, которую я подготовил, начинается с четырех вступительных предложений, чтобы задать тон.

Что слетает с моих губ, так это: "Нам нужны правила".

Тай, к его чести, никак не реагирует. Не моргает. Ни единым лицевым мускулом.

-Хорошо.

- Не говори просто "хорошо". Ты сказал это в прошлый раз.

"Это большое давление на человека, пытающегося помыть посуду".

- Я серьезно, Тай.

- Я знаю, что хочешь. - Он бросает полотенце на стойку.

- Это серьезно.

- Я знаю.

- Кэл никогда не сможет этого узнать.

-Согласен.

- Теперь мы коллеги. Мы всего лишь коллеги. Мы два человека, которые работают вместе и были однокурсниками в академии, и это ... это вся форма нашей истории, хорошо, мы не собираемся ... нет ... мы не будем делать ничего подобного... "

"Ханна".

"Что".

"Дыши".

"Я дышу".

- Ты говоришь как женщина, которая не дышит.

- Я— - Я закрываю глаза. Я открываю их. Я отказываюсь делать то, что я делаю. "Я дышу".

Он поднимает обе руки. "Хорошо".

—Не надо ...

-Извини. Это то же самое "прости", которое он обычно приносил в академии — то, в котором уровень искреннего сожаления совершенно непропорциональен совершенному проступку, потому что Тай всю свою жизнь был человеком, который верил, что если он извинится достаточно осторожно, то сможет перехитрить все человеческие проблемы. Это не сработало в двадцать три и не сработает в тридцать три, но я ненавижу, что он пытается.

"Правила". Я пытаюсь закончить эту речь.

"Правила". Он повторяет это мне, без выражения.

- Один. Профессионал в любое время. На станции. По вызовам. В бухте. Везде.

"Ага".

- Два. Кэл никогда не узнает.

"Ага".

- Три. Мы не— - я машу рукой между нами. - Это. Мы не делаем этого. Нас не застукают одних на кухне в полночь за напряженными разговорами о наших чувствах ".

Он наклоняет голову. - У нас нет серьезного разговора о наших чувствах.

Я бросаю на него взгляд. - Тай.

"У нас разговор о правилах". Удар. "Который ты сделал".

- Ты знаешь, что я имею в виду. Он чертовски бесит.

- Я верю. - Уголок его рта приподнимается. Не совсем улыбка. То, что вытворяет рот Тая, когда он на мгновение склоняется к юмору, а затем решает не настаивать. "Я знаю, что ты имеешь в виду, Ханна. Я согласен".

- Четыре. Прошлое — - Мой голос срывается, совсем немного, ровно настолько, чтобы я осознала, что это происходит, и я продираюсь сквозь это, как будто могу убежать от этого. "Прошлое есть прошлое. Мы не обсуждаем это. Мы не ссылаемся на это. Мы не — мы не рассказываем историю академии. Если кто-то рассказывает это, мы смеемся и двигаемся дальше ".

-Хорошо.

- Пять. Мы не... эта штука с...